Он поднял руку, как делал раньше, но человек в женской одежде оказался совсем не тем, кого он ожидал увидеть

Ключ в замке дважды резко провернулся. Мирон вернулся на час раньше, и уже по одному этому звуку Олеся поняла: домой вошла не усталость, а ярость. Она замерла над кухонным столом, держа кисточку над раскрытым книжным корешком.

Капля клея сорвалась с ворса и темным пятном легла на разлохмаченный переплет. В такие мгновения тело Олеси словно отделялось от мыслей: дыхание становилось неглубоким, плечи сами поднимались к ушам, а пальцы правой руки торопливо тянули вниз рукав серой водолазки, пряча под плотной тканью желто-бурый след чужой хватки.

— Почему в прихожей темно? — голос мужа ударил по квартире еще до того, как за ним грохнула дверь.

Олеся осторожно положила кисточку на стеклянную подставку.

— Я на кухне, Мирон.

Тяжелые шаги прошли по коридору. Половицы в старой тесной квартире отозвались глухим скрипом.

Мирон возник в дверном проеме так, будто кухня была слишком маленькой, чтобы выдержать его присутствие. Распахнутое кашемировое пальто, сбитый галстук, лицо, налитое злостью. От него тянуло морозом, бензином и раздражением, принесенным с улицы; выплеснуть его он собирался дома.

— Рука не поднялась свет включить? — Он швырнул ключи на столешницу. — Или решила сэкономить на моих деньгах?

— Я думала, ты приедешь позже, — ровно ответила Олеся и поднялась со стула.

Она заранее уступала ему место, как уступают дорогу машине без тормозов: медленно, без резких жестов, отходя к плите.

— Думала, — повторил он с короткой усмешкой. — Тебе вредно это делать. От твоих мыслей в доме один толк — бардак.

Мирон снял пальто и бросил его на спинку стула, прямо на ее рабочий фартук.

— Поставка сорвалась. Кирпич обещали к обеду, а бригада стоит. Инвестор орет, техкомиссия дышит в затылок, а я прихожу домой — и опять твои бумажные развалины. Клей, пыль, старье. Нормально жить невозможно.

— Это заказ для библиотеки, — тихо сказала она. — Нужно закончить до конца недели. Клей почти не пахнет.

Он шагнул ближе. Олеся спиной почувствовала холодный кафель.

— Заказ? — Мирон наклонил голову. — И сколько за него дадут? Сколько стоит твое великое искусство?

— Небольшой гонорар.

— Цифру.

— Четыре с половиной тысячи.

Он хмыкнул без тени веселья.

— Вот это состояние. Прямо жизнь удалась. Я сегодня на штрафах и простое потерял сумму, за которую ты год свои книжки можешь нюхать, а моя жена сидит тут и размазывает сопли по бумаге. Подойди.

Он согнул палец, подзывая ее. Олеся не сразу поняла, что тело отказывается повиноваться.

— Я сказал — сюда.

Она сделала два коротких шага. Мирон тут же обхватил ее за талию и притянул к себе так резко, что у нее перехватило дыхание. Его пальцы впились в бока, словно проверяли, насколько больно можно сжать, не оставив видимого следа.

— Устал, — выдохнул он ей в волосы. — На объекте тупость, дома тоска музейная. Есть хочу.

— Мясо готово. Сейчас разогрею.

Она попыталась отстраниться, но он удержал ее, усилив хватку.

— А голос почему такой? Муж пришел, а ты будто приговор услышала.

— Я рада. Просто сосредоточилась.

— Работница, — бросил он и отпустил ее так внезапно, что Олеся едва не ударилась бедром о плиту.

Мирон сел за стол и локтем отодвинул старый фолиант, не глядя, куда тот поедет.

— Убери мусор. И накрывай уже.

Она молча перенесла книгу на подоконник. Хрупкая бумага почти крошилась под пальцами. Разорванный переплет можно было восстановить: увлажнить, подобрать клей, выровнять, зажать под прессом, дождаться, пока волокна снова схватятся между собой. В работе с книгами все подчинялось терпению и точности: даже самая безнадежная вещь, если не рвать ее дальше, иногда возвращала форму. Со сломанным человеком такой технологии не существовало…