Забытая камера: прежний владелец дома случайно записал, чем занималась семья мужа в отсутствие жены
Первая запись была датирована тремя днями ранее. Время: 11 часов 47 минут. Гостиная нового дома, снятая под углом, камера висела где-то высоко, видимо, под потолком в углу. Лада узнала свой шкаф, свой диван, свои шторы, которые она выбирала так долго.
Валентина Егоровна открывала створку шкафа, и Лада увидела, как её руки тянутся к норковой шубе. Это была единственная по-настоящему дорогая вещь в гардеробе, подарок бабушки на тридцатилетие, и Лада хранила её бережно, надевая только в особые дни. Свекровь натянула шубу на плечи и попыталась запахнуть, но бесполезно. Мех не сходился на бёдрах, и она дёргала полы всё резче, пока не застряла окончательно; руки торчали в стороны.
— Мам, ты как колбаса в оболочке! — захихикал голос Ангелины за кадром.
— Помоги, дура, а не снимай! — шипела Валентина Егоровна, багровея. — Это шуба кривая, китайский брак. А невестка твоя вообще в неё еле влезает, корова!
Лада смотрела на экран. Шуба бабушки. В её доме. И слово «корова» — небрежно, походя, как будто так и надо. Вместо слёз пришла ясность, которую она сама от себя не ожидала.
— Дальше? — спросил Соломон Абрамович тихо.
— Дальше.
Вторая запись была с другого дня. Ангелина рылась в книжном шкафу, перебирала корешки, пока не вытащила потрёпанный том Чехова, а из него — пачку купюр. 45 тысяч. Заначка на отпуск, которую Лада откладывала по чуть-чуть с каждой зарплаты.
— Смотри, мам!
— Положи назад! — голос свекрови был деловитым и будничным. — После развода заберём, а то хватится — скандал будет!
Ангелина начала запихивать купюры обратно, но сначала отсчитала три тысячи и сунула в карман джинсов.
— На маникюр. Она не заметит.
Пачка выскользнула из рук, купюры разлетелись под диван, и Ангелина ползала на четвереньках, собирая их и матерясь шёпотом. Три тысячи были мелочью, но они уже считали её деньги своими, уже делили её жизнь.
— Последнее, — сказал Соломон Абрамович. — Самое важное.
На экране снова был диван в гостиной. Игнат сидел рядом с матерью, ссутулившись и уставившись в пол. Ангелина листала телефон в кресле напротив.
— Сынок! Ты же разведёшься через полгода! — голос Валентины Егоровны был ласковым.
— Мне эту дуру терпеть сил нет! Строит из себя хозяйку, а сама… — пробубнил Игнат.
— Мам! Ну чего ты? — Игнат не поднял глаз.
— Чего я? Ты обещал! Ангелинке жить негде, Витька, этот козёл, её выгнал. А тут целый дом, твоя половина — наша. Разведёшься, и Ангелинка переедет!
Игнат молчал. Не спорил, не защищал жену. Ангелина подняла глаза от телефона и улыбнулась:
— Братик, я тебе ремонт сделаю. Красиво будет! А эта пусть в свою квартиру бабушкину возвращается. Ах, точно! Она же её продала!
И она захихикала, довольная собственной шуткой.
Лада выключила планшет. Руки не дрожали. Больнее всего было не от слов свекрови — к ним она была готова. Больнее всего было от молчания мужа. От того, что он не сказал: «Мам, прекрати», не сказал: «Это моя жена», а просто сидел и слушал, как его мать планировала выкинуть Ладу из её собственного дома.
— Твоя бабушка, царствие ей небесное, — Соломон Абрамович налил ей ещё чаю, — всегда говорила: солнце правду любит. Вот и посвети им солнышком, Ладочка.
— Я не знаю, что делать, — она впервые произнесла это вслух. — Развод?
Старик покачал головой:
