Дети оставили отца в доме престарелых, не подозревая, какую тайну он хранил все эти годы
Михаил Васильевич отвез меня обратно в пансионат. Ехали молча.
Дождь усилился. Дворники работали мерно. Туда-сюда, туда-сюда.
«Ну что? — сказал Михаил Васильевич у ворот. — Все?» — «Почти», — ответил я. «Что еще?» — спросил он. Я достал телефон. Нашел номер Александра Николаевича.
Отправил номер счета. Утром придут деньги. Потом написал Григорию Павловичу.
«Возвращаюсь. Все хорошо. Спасибо».
Ответ пришел через минуту: «Директор держался молодцом. Невестка уехала злая. Чай горячий». Я усмехнулся. «Миша, — сказал я. — Спасибо тебе».
«Брось», — сказал он. «Не брошу». Я пожал ему руку.
«В воскресенье приедешь?» — «Куда?» — «Сюда. Я попрошу директора накрыть стол в гостиной. По-нормальному. Я позвал Лёшку на воскресенье. Хочу, чтобы ты тоже был». Михаил Васильевич смотрел на меня.
«Ты хочешь познакомить меня с сыном?» — «Хочу, чтобы ты не сидел один в воскресенье, — сказал я. — И я не буду сидеть один. И ты не будешь сидеть один. Если Лёшка приедет, нас будет трое стариков — чем не компания?»
«Пятьдесят один год — это не старость», — сказал Михаил Васильевич. «По сравнению с нами молодой», — сказал я. Он засмеялся. Первый раз за день по-настоящему засмеялся.
Я вышел из машины. Поднял воротник. Пошел к входу в пансионат.
Березы стояли мокрые, темные. Дождь барабанил по дорожке. Горели окна.
Желтые, теплые. Я остановился у входа. Достал из кармана копию завещания.
Посмотрел на нее. На строчки, на печать, на свою подпись. Потом убрал обратно.
Зашел внутрь. В коридоре пахло ужином. Кажется, гречка и котлеты.
Григорий Павлович сидел на диване у стойки и делал вид, что читает газету. Увидел меня, сразу отложил. «Ну?» — спросил он.
«Порядок», — сказал я. «Завещание?» — «Готово». «Деньги?» — «Завтра утром». «Невестка?» — «Уехала».
«Сын?» Я подумал секунду. «Я позвал его на воскресенье». Григорий Павлович смотрел на меня.
Потом кивнул. Медленно, как человек, который понял что-то важное без лишних слов. «Чай стынет», — сказал он.
«Пойдем». Мы пошли в комнату номер восемь. За окном шел дождь.
Березы качались на ветру. Я снял куртку. Сел на свою кровать.
Посмотрел на Лидину фотографию на тумбочке. «Ну вот, Лида, — сказал я тихо. — Разобрались».
Григорий Павлович поставил передо мной кружку. Сел напротив. Взял свою.
Мы пили чай молча. Хорошее молчание. Спокойное.
Такое бывает только, когда дело сделано. Я не искал мести.
Я искал простого. Чтобы моя жизнь осталась моей. Чтобы то, что я строил больше пятидесяти лет, досталось тем, кто в этом нуждается.
Чтобы сын захотел прийти. Не за квартирой, а просто так. Я получил шанс на все это.
Не сразу, но получил.
