У главаря банды годами ничего ТАМ не получалось, пока не появилась бедная медсестра
Семь мужчин сидели за длинным ореховым столом, и тем, кто оказался на разных его концах, приходилось говорить громче обычного, чтобы не потерять ни слова. Перед ними стояли миски с густым мясным рагу, корзина ещё тёплого хлеба и две откупоренные бутылки красного вина. Посреди посуды горела одинокая свеча: люстра не работала уже второй день, а заменить перегоревшую лампу никто так и не удосужился. За окнами ветер с озера мерно бился о рамы, словно где-то рядом тяжело дышал огромный уснувший зверь.
Третий слева, широкошеий Пётр Гайдук, обладатель голоса, способного перекрыть любой шум, рассказывал о своём дяде и рыбацкой лодке, затонувшей у берега соседнего города. История была старая, но Пётр умел подавать её так, будто всё случилось только вчера. Он уже добрался до того места, где несчастному дяде пришлось плыть к суше в свадебном костюме, и мужчины за столом дружно расхохотались. Один ударил ладонью по столешнице, другой, не переставая смеяться, потянулся долить себе вина. Свеча выхватывала из полумрака открытые рты, блеск бокалов и пар над рагу. Казалось, этот шумный ужин ничем не отличается от десятков прежних и продлится до глубокой ночи.
Во главе стола сидел Богдан Черненко. Весь вечер он почти не участвовал в разговоре и лишь изредка опускал вилку в тарелку. Когда смех стал особенно громким, Богдан отрезал кусок мяса, отложил нож и, не поднимая глаз, спросил тем же будничным тоном, каким обычно уточняют расписание поезда:
— Тот склад в рабочем районе. Кому ты сдал его в прошлом месяце, Пётр?
Веселье оборвалось не сразу. Оно угасало постепенно: сначала замолчал мужчина у окна, затем тот, кто держал бутылку, потом ещё двое. Через несколько секунд в столовой остались только посвистывание ветра и тихое потрескивание фитиля. Улыбка всё ещё держалась на лице Петра, словно мышцы не успели понять то, что уже поняло его тело. Никто на него не смотрел. Сосед уткнулся в тарелку, а сидевший напротив зачем-то потянулся к солонке, хотя прежде даже не пробовал еду.
— Не понимаю, о чём ты говоришь, — наконец выдавил Пётр.
Богдан не стал повторять вопрос. Он спокойно прожевал мясо, сделал глоток воды и ещё несколько секунд уделял ужину такое внимание, будто ничего важнее в комнате не происходило. Потом выровнял нож и вилку рядом с тарелкой, промокнул губы салфеткой, аккуратно сложил её пополам и положил на стол. Все следили за каждым движением его рук с таким напряжением, словно от этой сложенной ткани могла исходить настоящая опасность.
— Завтра утром привезёшь сюда ключи, — произнёс Богдан, вставая. — Оба комплекта.
Он задвинул стул, обошёл стол и ни разу не взглянул на Петра. Проходя мимо мужчины, сидевшего ближе всех к двери, на мгновение коснулся его плеча — почти по-дружески — и вышел. В каменном коридоре ещё некоторое время звучали его неторопливые шаги. По лёгкой неровности ритма можно было понять, что он прихрамывает, но вскоре и этот звук исчез. Оставшиеся шестеро не вернулись ни к вину, ни к еде.
Пётр положил ладони на стол плашмя, будто только так мог удержать их на месте. Жёлтый свет свечи не скрывал дрожи в его пальцах. Сидевший рядом заметил её с пугающей ясностью, но отвернулся и ничего не сказал. Недавняя история о лодке теперь казалась пришедшей из другой жизни. Никто не попросил Петра закончить рассказ, хотя всего минуту назад все ждали развязки. Даже остывающее рагу осталось нетронутым: после ухода Богдана любой обычный жест выглядел бы слишком громким…
