Девушка уснула в поезде после очередного отказа в работе, а выпавшая из рук тетрадь неожиданно заинтересовала попутчика

— Понимаю.

— Ничего вы не понимаете. Это личное.

— Я понимаю, что личное. — Он говорил медленно, будто взвешивал каждое слово. — Поэтому я и не молчу.

— Если бы я думал, что это ерунда, я бы просто положил обратно и лег спать.

Она отвернулась к окну. За стеклом плыла пустая станция, женщина в оранжевом жилете шла вдоль путей с фонариком.

Натальины пальцы жали край полки так, что побелели костяшки. Больше всего ей хотелось сейчас выйти на этой станции, все равно какой, лишь бы не сидеть напротив человека, который знает про нее девятую причину.

— Мне двадцать шесть лет, — сказала она стеклу, а не ему. — Я взрослая. У меня были свои планы. Я не просила ничьего сочувствия.

— Я и не сочувствую.

Она обернулась.

— А что вы тогда делаете?

Андрей помолчал.

Потом сунул руку во внутренний карман пиджака, висевшего на плечиках, достал бумажник, из бумажника — тонкий, много раз перегнутый прямоугольник, похожий на квитанцию. Развернул. Это был кассовый чек, серый от времени, с проступившими побуревшими сгибами.

Обратная сторона была исписана огрызком карандаша — крупно, коряво, местами не разобрать.

— Мне было семнадцать, — сказал он. — Отец умер весной, мать не работала, младшая сестра пошла в первый класс. Я устроился мыть посуду в столовую на вокзале. За полгода я обошел, — он чуть улыбнулся, — двадцать восемь мест. Двадцать восьмое было хуже всех: там мне сказали, что у меня руки крестьянские, не для чистой кухни. Я вышел на задний двор, сел на ящик из-под бутылок и написал на этом чеке девять причин, почему я туда все равно приду. Не в эту столовую — в чистую кухню. Я его до сих пор храню. У меня над столом висит копия.

Он не протянул ей чек. Просто держал в руке.

— Так что нет, я не сочувствую, — сказал он. — Я узнал.

Наталья смотрела на этот серый прямоугольник и молчала.

Гнев в ней не прошел, но сдвинулся куда-то в сторону, освободив место чему-то другому — усталому, честному любопытству. Она вспомнила девятую причину. Подумала, что он ее прочел.

Подумала, что ей теперь все равно, прочел он или нет, потому что он в семнадцать сидел на ящике из-под бутылок. Это меняло дело. Не отменяло, но меняло…