Девушка уснула в поезде после очередного отказа в работе, а выпавшая из рук тетрадь неожиданно заинтересовала попутчика

Правильно было отвести глаза. Он знал, что правильно. Он даже сделал движение положить листок на столик текстом вниз.

И не смог. Потому что двадцать семь лет назад семнадцатилетний парень, у которого только что умер отец, мыл посуду в привокзальной столовой и после двадцать восьмого отказа — он считал их все до единого — сел на ящик у черного входа и на обороте кассового чека огрызком карандаша написал свои девять причин.

Тот чек, выцветший, с побуревшими сгибами, до сих пор висел в рамке над его рабочим столом, и новые сотрудники думали, что это дизайнерская шутка. Андрей опустился на свою полку, повернул листок к свету и стал читать. Поезд шел на восток, дождь сносило по стеклу назад, к столице, а он читал чужой ночной почерк, съезжающий вниз, строку за строкой, и с каждой строкой все меньше понимал, как этот листок положить обратно и сделать вид, что ничего не было.

Он читал долго. Дважды возвращался к началу. Один раз тихо усмехнулся на пятом пункте, где было написано: «Потому что я умею отличать разрыхлитель от соды даже с закрытыми глазами, а тот, кто меня сегодня отсылал, спросил: „Это ведь одно и то же, да?“».

Один раз перестал улыбаться совсем на девятом, который он потом старался забыть, потому что не имел права его помнить. Дочитав, Андрей аккуратно сложил листок пополам, положил его сверху на тетрадь, все еще лежавшую на краю Натальиной полки, и до утра больше не заснул. Он сидел, смотрел в черное окно, где иногда пролетали одинокие огни каких-то поселков, и думал о вещах, которые давно себе запретил.

Наталья проснулась в седьмом часу, когда за окном уже серело. Голова была тяжелая, шея затекла, во рту стоял вкус вчерашнего чая. Она поймала себя на том, что первым делом ее рука ищет тетрадь, а тетрадь лежала рядом, на полке, и сверху на ней лежал сложенный вдвое листок.

Не в тетради. Сверху. Она села резко, будто ее толкнули.

Посмотрела на попутчика. Он не спал. Сидел одетый, в свитере, локти на коленях, и смотрел прямо на нее спокойно, без улыбки, без попытки отвести взгляд.

— Это упало ночью, — сказал он негромко. — Я поднял. И прочел. Хотел вернуть молча, но так будет неправильно.

Наталья почувствовала, как жар поднимается по шее, доходит до ушей и остается там гореть. Она молча взяла листок, сунула его в тетрадь, тетрадь — в сумку, сумку — к стене, между собой и стенкой купе, будто отгораживаясь.

— Вы вообще понимаете, что вы сделали? — сказала она наконец тихо, чтобы не сорваться. — Это… это не для чтения. Это вообще не для чтения…