Два брата вернулись с фронта и зашли в кафе

Я коротко описал ситуацию. Юра выслушал и сказал:

— Я слышал про Лисовского. У него рыльце в пушку, но его давно никто не трогает. Крыша серьёзная, но я покопаю. Дай мне пару дней.

Я положил трубку и почувствовал, что впервые за эту неделю внутри появилось что-то похожее на надежду. Мы были не одни. У нас было видео, у нас были контакты, у нас была информация, и у нас было то, чего не было у Лисовского. Мы воевали не за деньги, мы воевали за правду.

Я открыл дверь и увидел на пороге Артёма Ткача, моего брата, с лицом белым, как стена. В руке он держал мятую бумажку. Он протянул мне её, не говоря ни слова. Я развернул и прочитал. Корявым почерком красным маркером было написано: «Это только начало. Ваша семья будет жалеть, что вы родились».

Записка была прикреплена к лобовому стеклу отцовской машины, той самой старой машины, на которой батя ездил на стройку 20 лет. Все четыре колеса были проколоты, дворники сломаны и торчали, как сломанные пальцы.

Артём стоял передо мной, и я видел, как в его глазах горит что-то такое, что я видел только один раз в Каменке, когда нас зажали и патронов оставалось на десять минут боя. Это был не гнев, это была решимость человека, который перешёл точку невозврата.

— Макс, — сказал он тихо, — хватит, пора звонить ребятам.

Он был прав. Пора. Мы с Артёмом были хороши. Но вдвоём против системы не навоюешь. Нам нужны были свои. Те, кто не спрашивает, зачем, а спрашивает, когда. Те, кто по одному звонку бросает всё и едет, потому что так устроен, потому что по-другому не умеет.

Первым я набрал Витю. Шульга Виктор Семёнович, позывной Кот, мой заместитель в разведгруппе, человек, с которым мы три года ели из одного котелка и спали в одном окопе. Витя после демобилизации вернулся в свой посёлок и устроился автомехаником. Жил тихо, работал руками, не жаловался, но внутри него сидел тот же зверь, что и во всех нас. Зверь, которого война разбудила, а мирная жизнь не усыпила.

Трубку он взял на втором гудке.

— Буран? — его голос, хриплый, низкий, узнаваемый из тысячи, звучал удивлённо. — Ты живой?

— Живой, Кот, — ответил я. — Нужна помощь. Не на фронте, дома.

Пауза. Одна секунда, две. Потом:

— Когда быть?

— Завтра к вечеру.

— Есть.

И отключился. Вот так. Без вопросов, без раздумий, без «А что случилось?». Буран позвал, значит, надо. Точка.

Вторым я набрал Гришу. Григорий Ильич Зайцев, позывной Доктор, наш военный фельдшер, человек, который зашивал нас в поле под огнём руками, которые не дрожали никогда. После службы Гриша устроился фельдшером на скорую в нашем городе. Он знал каждый двор, каждый переулок, каждую подворотню. И он знал людей: кто чем дышит, кто кого боится, у кого какие скелеты в шкафу. Информация, которой владел Доктор, стоила дороже любого оружия.

— Гриша, это Буран. Нужен ты здесь, в городе. Дело серьёзное.

Он ответил мгновенно:

— Я на смене. Подменюсь через час. Где встречаемся?

Я назвал адрес отцовского гаража на окраине. Старый кирпичный гараж в гаражном кооперативе, где пахло маслом и железом. Наше место. Здесь мы с Артёмом в детстве помогали отцу чинить машину. Здесь впервые выпили пиво. Здесь прятались от дождя. Теперь этот гараж станет нашим штабом.

Третий звонок. Владимир Романович Кравченко, позывной Тень, снайпер нашей группы, лучший стрелок, которого я встречал за всю службу. Худой, тихий, с лицом, которое невозможно запомнить. Идеальный разведчик.

После службы Володя уехал в деревню, работал егерем, жил один, разговаривал с лесом и собакой. Людей избегал, но за своих был готов на всё. Его номер долго не отвечал. Я уже подумал, что он в лесу без связи, но на восьмом гудке трубку сняли. На том конце было тихо, только потрескивали дрова и скулила собака.

— Тень, это Буран. Нужна помощь.

Молчание. Потом его голос — бесцветный, ровный, как линия горизонта.

— Где?

Я назвал адрес.

— Далеко, — ответил он. — Буду послезавтра к утру. Что брать?

— Всё, что есть.

— Принял…