В 53 года он остался один у ЗАГСа, но случайная встреча с другой брошенной невестой изменила весь день

Мастерская Мирона Ковалюка пряталась на самой окраине города, в длинном ряду бывших гаражей, где зимой пахло железом и сыростью, а летом — пылью, старым лаком и нагретой древесиной. К нему везли всё, что другие уже списали: рассохшиеся комоды с перекошенными ящиками, кресла с проваленными сиденьями, буфеты с трещинами по бокам, потемневшие столы, пережившие не одно поколение. Людей, способных вернуть таким вещам достоинство, в городе осталось мало, и Мирона среди них считали едва ли не лучшим.

Жил он так же, как работал: обстоятельно, тихо, без лишних украшений. Женщины в его жизни появлялись редко, задерживались ненадолго и уходили почти всегда с одинаковым выражением лица — будто выбирались из надёжного, тёплого, но совершенно безвоздушного дома. С Мироном было спокойно, не голодно, не страшно. Только скучно до ломоты в скулах.

Мать, Мария Васильевна, уже третью неделю лежала в кардиологии. Сердце сдавало всё чаще, врачи говорили мягко, подбирая слова так осторожно, что Мирон понимал плохое раньше, чем они успевали договорить. Он приезжал к ней после работы, привозил фрукты, чистые халаты, новые очки, а она каждый раз смотрела не на пакеты, а на его пустые руки — нет ли там фотографии с будущей женой.

— Мироша, — голос в трубке звучал слабо, но упрямства в нём не убавилось. — Не уводи разговор в сторону. Расписался?

— Мы на пятницу договорились, мам. Очередь, документы, всё как положено.

— Ты мне про эту пятницу с весны рассказываешь, будто сказку на ночь. А у меня этих пятниц, может, три штуки в запасе осталось, и то врачи спорят. Привезёшь карточку?

— Привезу.

— Не «привезу» мне говори, а сделай так, чтобы на карточке была не только твоя физиономия в костюме, но и живая женщина рядом. И улыбнись ей, ради всего святого. Ты же свои шкафы гладишь нежнее, чем с невестами разговариваешь. Золотые руки — это прекрасно, но лицо на росписи сделай человеческое. А то она решит, что её к нотариусу ведут завещание подписывать.

Мирон пообещал всё, что она просила, отключил телефон и ещё долго смотрел на старый буфет, ожидавший последнего слоя лака. Собственная жизнь казалась ему делом второстепенным. А вот не успеть порадовать мать — эта мысль лежала на груди тяжело, как сырой мешок.

Лариса Мельник, женщина, с которой он собирался расписаться, переносила дату с такой лёгкостью, будто двигала чашку по столу. То у неё болел зуб, то не складывалось настроение, то звёзды, по её словам, стояли «не тем углом». Когда она всё-таки согласилась на пятницу, Мирон решил, что теперь уже ничего не сорвётся. Мария Васильевна ещё держится. Штамп поставят. Утром он отвезёт ей фотографию и даст возможность хотя бы на день перестать тревожиться.

В пятницу Лариса не пришла…