Он хотел скрыть семейную тайну браком дочери, но спустя год понял, как сильно ошибался

Семейный позор Павел Сергеевич привык убирать так же, как устранял ошибки в делах: быстро, жестко и без лишних разговоров. Поэтому, когда выяснилось, что его единственная дочь ждет ребенка, а мужчина, от которого это случилось, и думать не желает о свадьбе, он решил все за нее. Дарью должны были выдать замуж. Не по любви, не по согласию, а ради тишины вокруг фамилии, которой отец дорожил больше, чем ее слезами.

В тот вечер Дарья сидела в гостиной почти у самого края дивана, сжав колени руками. За стеной, в кабинете, отец говорил по телефону. Голос у него был обычный — ровный, уверенный, словно речь шла о поставке, договоре или продаже. Но Дарья уже знала: чем спокойнее он звучит, тем опаснее становится.

Час назад она призналась матери. Только матери. Нина Андреевна сначала побледнела так, будто из нее разом вынули всю кровь, потом прикрыла рот ладонью и опустилась на ближайший стул. Она долго смотрела на дочь, не находя ни слов, ни сил. А потом все-таки пошла к мужу. Не сказать было нельзя.

Дверь кабинета распахнулась резко. Тяжелые шаги Павла Сергеевича прошли по коридору, и половицы под ними откликнулись глухим стоном. Он остановился в дверях гостиной и посмотрел на Дарью сверху вниз так, что у нее похолодели пальцы.

— Срок?

Она едва разжала губы.

— Двенадцать недель.

— Двенадцать, — повторил он, будто это число было чем-то грязным, что попало ему на язык. — Ты три месяца молчала. Три месяца ходила под моей крышей и делала вид, что ничего не происходит.

Он прошел к камину, встал спиной к комнате, сцепив руки за поясом. Широкие плечи под дорогой рубашкой казались каменными. Так стоял человек, привыкший давить на мир до тех пор, пока тот не подчинится.

— Кто?

Дарья назвала имя. Кирилл.

Сын одного из прежних знакомых отца. Красивый, легкий, всегда чуть насмешливый. У него была быстрая улыбка, блестящая машина и умение говорить так, будто весь мир существует только для той женщины, на которую он смотрит. Дарья познакомилась с ним на вечеринке, потом встретилась еще раз, потом еще. Она тогда верила каждому его слову. Ей казалось, вот она — настоящая любовь, та самая, о которой читают в книгах.

— Он знает? — спросил отец.

— Да.

— И?

Дарья опустила глаза. Слезы уже жгли веки, но она не позволяла им скатиться. Павел Сергеевич терпеть не мог женского плача. Он называл его дешевым спектаклем.

— Он сказал, что не готов. Что у него свои планы. Что нам рано.

В гостиной стало так тихо, что отчетливо слышался ход старых часов над камином. Отец когда-то привез их из дальней поездки и гордился ими как трофеем.

— Рано, — протянул Павел Сергеевич. — Жениться рано. А ребенка делать моей дочери было не рано.

Он повернулся. Дарье было бы легче, если бы он закричал. Но отец не кричал. Лицо его стало тяжелым, серым, запертым. Только глаза блестели — не от боли, от холодного расчета.

— Тебе двадцать три, — сказал он. — Двадцать три года, а ты как ребенок. Ни профессии толком, ни характера, ни ума держаться за то, что тебе дают. Я устраивал твою жизнь. Я думал, как вывести тебя в приличные люди. А ты что сделала?

Он замолчал на миг, и это молчание оказалось обиднее слов.

— Как девчонка с окраины бросилась за первым, кто сладко улыбнулся.

— Папа…