Егерь нашёл красивую врачиху без сознания в тайге — и понял, что что-то не так

Эти люди не просто заберут тебя и уедут. Им нужна твоя подпись на документах, а потом они избавятся от тебя, потому что живой свидетель — это всегда риск. Твой дядя не остановится, пока не получит то, что хочет, а получив, он уберёт всех, кто может связать его с этим делом, включая тебя, включая меня.

Так что выбора у нас нет. Либо мы отбиваемся, либо умираем. И я предпочитаю умереть в бою, чем позволить им забрать тебя».

Она смотрела на него долгим, пронзительным взглядом, словно пытаясь увидеть что-то за этими словами, что-то, что он не мог или не хотел выразить напрямую. И она увидела в глубине его серых глаз за маской холодной решимости то, о чём он молчал все эти дни. Страх потерять её, отчаянную потребность защитить, готовность отдать жизнь за женщину, которую он знал меньше двух недель, но которая за это короткое время стала для него чем-то большим, чем просто случайной гостьей, чем просто человеком, которого он спас от смерти в зимнем лесу.

«Почему?» — прошептала она, и в этом простом вопросе было всё. Удивление, благодарность, надежда и что-то ещё, чему она сама боялась дать название. «Почему ты готов умереть за меня? Ты знаешь меня меньше двух недель.

Ты не обязан мне ничем». Андрей отвернулся к окну, глядя на заснеженный лес, на чёрные фигуры наёмников, которые готовились к атаке, на серое зимнее небо, которое висело над лесом как тяжёлое свинцовое одеяло. «Я прожил десять лет один, как зверь».

Его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая боль, такая глубокая, непроходящая тоска, что у неё сжалось сердце. «Без цели, без смысла, без надежды. Я думал, что мне это и нужно.

Одиночество, покой, отсутствие всего, что может причинить боль. Я прятался от мира, от людей, от самого себя, потому что боялся. Боялся снова почувствовать что-то.

Боялся привязаться к кому-то и потерять. Боялся, что если открою душу, то там не окажется ничего, кроме пустоты и мрака». Он повернулся к ней, и в его глазах она увидела слёзы, первые слёзы, которые она видела у этого сильного, несгибаемого человека.

«А потом я нашёл тебя на льду той реки, полумёртвую, замерзающую, и что-то во мне изменилось. Я не могу объяснить это словами, потому что сам не понимаю, что произошло. Но ты — первый человек за все эти годы, ради которого я готов жить.

Не просто существовать, прячась в своей норе, а по-настоящему жить. И я не собираюсь отказываться от этого, не собираюсь позволить им забрать у меня единственное, что имеет значение». Елена сделала шаг к нему, потом ещё один, и вдруг оказалась в его объятиях.

Как это произошло, кто из них сделал последнее движение, она не знала и не хотела знать. Его руки обхватили её, прижали к груди, и она чувствовала, как бьётся его сердце, сильно, ровно, уверенно, словно говоря ей, что всё будет хорошо, что он защитит её, что никто не причинит ей вреда, пока он жив. Она подняла голову, посмотрела в его глаза, эти серые глаза, в которых было столько боли и столько надежды одновременно, и поняла, что любит этого человека, любит так, как никогда никого не любила, любовью, которая рождается в самых тёмных местах и горит ярче любого огня.

«Андрей», — прошептала она, и её голос дрожал от чувств, которые рвались наружу. «Я…» Она не успела договорить, снаружи раздался усиленный мегафоном голос, который разорвал хрупкую тишину их момента близости. «Андрей Северов, мы знаем, что вы там, и знаем, что женщина с вами.

Выходите с поднятыми руками, и мы гарантируем вам жизнь. Сопротивление бессмысленно, вы окружены, и у вас нет шансов». Андрей отстранился от Елены, но не отпустил её руку, просто держал, переплетя свои пальцы с её, словно черпая из этого прикосновения силу для того, что должно было произойти.

«Они врут», — сказал он спокойно. «Они не оставят в живых ни тебя, ни меня. Но пусть попробуют нас взять».

Он подошёл к окну, отодвинул одну из досок ставни и крикнул в ответ. «У меня есть оружие, и я умею им пользоваться. Первый, кто приблизится к двери, получит заряд картечи в грудь.

Уезжайте, пока можете, и передайте своему хозяину, что Елена Воронова никогда не подпишет его бумаги». Несколько секунд стояла тишина, та напряжённая, звенящая тишина, которая бывает перед взрывом. А потом всё началось одновременно.

Треск автоматных очередей, звон разбитого стекла, глухие удары пуль об бревенчатые стены. Андрей оттолкнул Елену на пол, прикрыв её своим телом, и в этот момент дверь заимки разлетелась на куски от мощного удара.

Первые секунды боя слились в один непрерывный хаос звуков, движений и ощущений, в котором не было места страху, сомнениям или размышлениям, только инстинкты, отточенные годами военной службы, только рефлексы, которые тело помнило лучше, чем разум. Андрей перекатился по полу, уходя от осколков разлетевшейся двери, вскинул ружьё и выстрелил в первый силуэт, появившийся в проёме. Человек рухнул как подкошенный, схватившись за грудь, и его тело заблокировало проход на несколько драгоценных секунд, задержав тех, кто напирал сзади.

Второй выстрел ушёл в темноту за дверным проёмом и, судя по сдавленному крику боли, нашёл свою цель. Андрей откатился в сторону, прижался спиной к стене и принялся лихорадочно перезаряжать ружьё, пока снаружи продолжали трещать автоматные очереди, превращая тонкие доски ставней в решёта и осыпая внутренность заимки дождём щепок и штукатурки. Елена лежала на полу в дальнем углу комнаты, прикрыв голову руками и вжавшись в щель между печкой и стеной, — единственное место, куда не долетали пули.

Буран метался по заимке, оглушённый грохотом выстрелов и запахом пороха. Его глаза горели в полумраке, как два жёлтых огонька, а из горла вырывался непрерывный рык — не страх, а ярость, готовность защищать своих хозяев до последнего вздоха. Андрей жестом приказал ему лечь, и пёс подчинился, распластавшись на полу рядом с Еленой, закрывая её своим телом как живой щит.

В этот момент Андрей испытал странное чувство благодарности к этому преданному существу. Даже в хаосе боя Буран думал не о себе, а о том, кого нужно защитить. Атака захлебнулась так же внезапно, как началась.

Наёмники отступили от двери, оставив у порога двух своих товарищей. Один был явно мёртв, другой стонал, держась за простреленное плечо и пытаясь отползти в сторону. Снаружи воцарилась относительная тишина, нарушаемая только приглушёнными голосами и треском раций.

Они перегруппировывались, оценивали потери, меняли тактику. Андрей знал этот процесс слишком хорошо, сам проходил через него десятки раз на войне. Следующая атака будет более осторожной, более продуманной, и у него будет меньше шансов отбить её.

Он быстро оценил ситуацию. В ружье оставалось два патрона, ещё двенадцать в карманах и в патронташе. Дверь разбита, и любой мог просто выстрелить внутрь, не показываясь в проёме.

Ставни на окнах держались на честном слове, изрешечённые пулями и готовые рассыпаться от следующего залпа. Заимка, которая час назад казалась надёжным укрытием, теперь превратилась в смертельную ловушку с простреливаемыми насквозь стенами и единственным выходом, который контролировал противник. Нужно было что-то предпринять и предпринять быстро, пока наёмники не собрались с силами для решающей атаки.

«Елена», — его голос был хриплым от пороховой гари, но твёрдым. «Ты в порядке?» «Да». Она подняла голову, и он увидел, что её лицо было бледным, но в глазах не было паники, только сосредоточенность и готовность действовать.

«Что нам делать? Они не будут штурмовать в лоб, уже поняли, что это дорого им обойдётся. Скорее всего, попытаются выкурить нас, подожгут заимку или пустят газ. Нужно готовиться к прорыву».

Он подполз к окну на задней стене, маленькому, слишком узкому для взрослого человека, но достаточному, чтобы увидеть, что происходит снаружи. За заимкой, там, где начинался густой ельник, он заметил только двоих человек. Они стояли далеко, явно не ожидая, что беглецы попытаются уйти через это окно.

Остальные были сосредоточены у главного входа, готовясь к новой атаке. Это был шанс. Крошечный, почти безнадёжный, но единственный.

Андрей Северов снова заговорил в мегафон, и в голосе говорившего слышалось раздражение, смешанное с чем-то похожим на уважение. «Вы хороший боец, это нужно признать. Двое моих людей ранены, один убит, но это ничего не меняет.

Нас всё ещё больше, и у нас больше оружия. Выходите, и мы дадим вам уйти. Нам нужна только женщина»…