Егерь нашёл красивую врачиху без сознания в тайге — и понял, что что-то не так

Андрей не ответил. Он знал, что переговоры были лишь уловкой, способом выиграть время и заставить его потерять бдительность. Вместо этого он подполз к Елене и заговорил тихо, почти шёпотом, чтобы его слова не донеслись до тех, кто мог слушать снаружи.

«Слушай меня внимательно. За задней стеной ельник густой, почти непроходимый. Если мы сможем туда добраться, у нас будет шанс затеряться.

Окно слишком узкое, но доски там старые, трухлявые, я могу выбить их, если ударить достаточно сильно». «А как же те двое сзади?» Она смотрела на него, и в её глазах он видел доверие. Абсолютное, безоговорочное доверие, которое он не заслужил, но которое согревало его душу сильнее любого огня.

«Я отвлеку их, выстрелю через переднюю дверь, заставлю думать, что я всё ещё здесь, а сам обойду заимку и сниму их сзади. Когда услышишь два выстрела подряд, беги к ельнику, не оглядываясь. Буран покажет дорогу, а я догоню, обещаю».

Она хотела возразить. Он видел это по её глазам, потому что дрогнули её губы, но вместо слов она вдруг подалась вперёд и поцеловала его. Поцелуй был коротким, отчаянным, солёным от слёз, которые текли по её щекам, но в нём было всё, что она не могла выразить словами.

Любовь, благодарность, страх за него, надежда на то, что они оба выживут и будут вместе. Андрей ответил на поцелуй, на мгновение забыв о наёмниках, о пулях, о смерти, которая ждала за стенами заимки. В этот момент существовали только он и она, два человека, нашедших друг друга в самом неожиданном месте и в самое невозможное время.

«Не умирай», — прошептала она, отстраняясь. «Пожалуйста, не умирай». «Не собираюсь».

Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой и невесёлой. «У меня теперь есть ради чего жить». Следующие минуты слились в один непрерывный поток действий.

Андрей выстрелил через дверной проём, заставив наёмников залечь и открыть ответный огонь, а сам в это время метнулся к задней стене, выбил ветхие доски окна несколькими ударами приклада и выскользнул наружу, в снег, в морозный воздух, пахнущий порохом и хвоей. Двое наёмников, охранявших тыл, не ожидали нападения с этой стороны. Они стояли, повернувшись к заимке и наблюдая за пожаром, который кто-то из их товарищей уже начал разводить у передней стены, поджигая сухие доски заготовленными факелами.

Андрей подкрался к ним сзади, используя каждое дерево, каждый сугроб как укрытие, и снял обоих двумя точными выстрелами в спину, без предупреждения, без шанса на сопротивление. Это было неблагородно, нечестно, но он давно перестал верить в благородство на войне. Выживал тот, кто был быстрее и безжалостнее.

Елена выбралась через окно, следуя за Бураном, который уже мчался к ельнику, прокладывая тропу в глубоком снегу. Она бежала, не оглядываясь, как он и велел. Её тёмная фигура мелькала между деревьями, становясь всё меньше и меньше.

Андрей прикрывал её отступление, укрывшись за стволом толстой сосны и держа под прицелом заднюю стену заимки. Если бы кто-то из наёмников решил преследовать, он бы встретил его картечью в лицо. Но преследования не было.

Они всё ещё думали, что беглецы внутри и продолжали поливать огнём переднюю дверь, не подозревая, что их жертвы уже ускользнули. Когда Елена скрылась в густой чаще ельника, Андрей отступил следом, пятясь и не сводя глаз с заимки, которая уже занялась огнём. Языки пламени лизали сухие бревна, поднимаясь всё выше и выше, наполняя морозный воздух запахом горящего дерева и чёрным дымом, который столбом уходил в серое зимнее небо.

Это было даже хорошо. Огонь отвлечёт их, заставит думать, что беглецы погибли в пожаре, даст время уйти как можно дальше. Но Андрей знал, что рано или поздно они обнаружат тела своих товарищей у задней стены, поймут, что произошло и бросятся в погоню.

Времени было мало, очень мало. Он нагнал Елену и Бурана через несколько минут в самой глубине ельника, где деревья росли так густо, что их кроны смыкались над головой, образуя сплошной зелёный полог, почти не пропускавший света. Она стояла, прижавшись спиной к стволу старой ели, и её глаза были полны слёз облегчения, когда она увидела его, живого, целого, с ружьём в руках и решительным выражением на лице.

«Ты жив», — прошептала она, и в этих двух словах было всё. Он взял её за руку и повёл дальше, в глубину леса. «Но нам нельзя останавливаться.

Они скоро поймут, что мы ушли и пойдут по следу. Нужно добраться до реки, там, на льду. Наши следы будет труднее различить».

Они шли быстро, почти бежали, насколько это было возможно по глубокому снегу, между густо растущими деревьями. Буран бежал впереди, прокладывая тропу и время от времени оглядываясь, словно проверяя, успевают ли за ним его люди. Позади них, со стороны горящей заимки, доносились крики, звуки выстрелов, рёв моторов.

Наёмники поняли, что их обманули и начинали погоню. Но ельник был густым, почти непроходимым для снегоходов, и это давало беглецам преимущество. Пешком они могли пройти там, где машины увязли бы в первом же сугробе.

«Андрей», — Елена бежала рядом с ним. Её дыхание было хриплым и прерывистым. «Там, у заимки.

Ты убил тех двоих?» «Да». Он не стал смягчать правду. «Убил.

Ты хороший стрелок. Очень хороший. Лучше, чем обычный лесник».

Он помолчал несколько секунд, продолжая продираться сквозь заросли. «Я говорил тебе, что был военным. В спецназе.

Две командировки в горячие точки, десятки операций. Я делал вещи, о которых не хочу вспоминать. Убивал людей, чьи лица до сих пор являются мне в кошмарах.

Я думал, что оставил это позади, что лес очистил меня от того, кем я был. Но оказывается, нельзя убежать от самого себя. Те навыки, которым я научился на войне, они всё ещё во мне.

И сегодня они спасли нам жизнь». Елена ничего не сказала. Просто сжала его руку крепче, давая понять, что принимает его таким, какой он есть.

Со всем его прошлым. Со всеми его демонами. И в этом молчаливом принятии было больше любви, чем в любых словах.

На третий день их бегства через лес силы были на исходе. Каждый новый шаг давался с таким трудом, словно ноги были налиты свинцом, а на плечах лежала невидимая, но невыносимо тяжёлая ноша, которая с каждым часом становилась всё тяжелее и тяжелее. Андрей шёл впереди, прокладывая тропу в глубоком снегу.

Его движения, ещё недавно уверенные и размеренные, теперь стали неровными, судорожными. Он то и дело спотыкался о скрытые под снегом корни и камни, хватался за стволы деревьев, чтобы удержать равновесие. И несколько раз едва не упал, успевая в последний момент опереться на ружьё, как на костыль.

Рана на его плече, полученная во время прорыва из заимки, когда шальная пуля прошла на вылет, пробив мышцу и едва не задев кость, воспалилась, несмотря на все усилия Елены, которая дважды в день меняла повязку, промывая рану талой водой и прикладывая к ней компрессы из мха, единственного антисептика, который был им доступен в этих диких местах. Его лоб горел от жара, глаза были мутными и воспалёнными, а на скулах под щетиной проступил нездоровый румянец, верный признак начинающейся лихорадки, которая без должного лечения могла свалить даже самого сильного человека за считанные дни. Они остановились на привал в небольшой пещере, которую Буран нашёл на склоне невысокого холма, покрытого густым ельником.

Это была скорее глубокая расщелина в скале, чем настоящая пещера, но её каменные своды защищали от ветра и снега, а толстый слой сухих листьев на полу, нанесённых сюда осенними бурями, давал хоть какую-то изоляцию от промёрзшей земли. Андрей опустился на это импровизированное ложе, прислонившись спиной к холодному камню и закрыл глаза, чувствуя, как усталость накатывает на него неудержимой волной, грозя утянуть в чёрную бездну беспамятства. Он знал, что не должен засыпать.

Наёмники всё ещё шли по их следу, и любая остановка могла оказаться последней, но тело больше не подчинялось командам разума, отказываясь двигаться дальше без хотя бы короткого отдыха. Елена присела рядом с ним и осторожно расстегнула его ватник, чтобы осмотреть рану. То, что она увидела, заставило её сердце сжаться от страха…

Повязка промокла насквозь, ткань вокруг раны покраснела и опухла, а от самой раны исходил тот характерный сладковатый запах, который она слишком хорошо знала по своей работе в больнице. Запах начинающегося заражения. Без антибиотиков, без нормальных медикаментов, без возможности провести хирургическую обработку эта рана могла убить его в течение нескольких дней, и она ничего не могла с этим поделать.

Только менять повязки, только надеяться на чудо, которое становилось всё менее вероятным с каждым часом. Патронов у них почти не осталось, всего четыре, и этого было катастрофически мало для того, чтобы отбить очередную атаку, если наёмники их настигнут. Еда тоже закончилась…