«Это передается в нашей семье из поколения в поколение»: роковая ошибка эгоистки, не знавшей, кто стоит перед ней на кассе

Назначенная государством линия защиты отчаянно настаивала на невиновности своей подопечной в самих смертях узников. Адвокаты упорно твердили, что простая механическая сортировка чужой старой одежды — это юридически вовсе не соучастие в убийстве. Защита заявляла, что Бурак никого лично не расстреливала, не загоняла палками в газовые камеры и не проводила бесчеловечные медицинские эксперименты над живыми людьми.

По их версии, она была лишь маленьким винтиком системы и просто перебирала старые грязные тряпки на складе. «Где же тут состав умышленного тяжкого преступления?» — пафосно вопрошали защитники в зале суда. На это государственное обвинение отвечало жестко и предельно аргументированно.

Прокурор доказывал, что подсудимая Бурак была важной и неотъемлемой частью огромной государственной системы промышленного уничтожения людей. Без таких вот исполнительных и жадных сортировщиков этот конвейерный лагерь смерти просто физически не мог бы функционировать и приносить доход. Планомерное изъятие и сортировка ценных вещей убитых — это важнейший экономический элемент нацистской машины смерти.

Без этого мародерского процесса вся кровавая экономика Холокоста немедленно рушилась бы из-за нерентабельности. Кроме того, обвинение доказало, что Бурак не просто тупо выполняла свою грязную подневольную работу. Следствие установило, что она умышленно и систематически лично обогащалась на этом горе.

Она расчетливо и тайно присваивала себе личные ценности замученных жертв. Найденные у нее при обыске уникальные старинные серьги стали самым главным и прямым доказательством её мародерства. Само судебное заседание состоялось ранней весной, в марте семьдесят девятого года.

Этот суд был полностью закрытым для широкой публики и прошел абсолютно без участия вездесущей прессы. Государственная система в те годы категорически не любила излишней публичности и шумихи в подобных скользких политических делах. Тема Холокоста в обществе по-прежнему оставалась неудобной темой, о которой чиновники предпочитали вообще не говорить вслух.

Сам зал суда был довольно маленьким и располагался на тихом третьем этаже серого здания областного суда. В зале было предусмотрено всего двадцать два сидячих места для зрителей, из которых по факту заняли лишь двенадцать. Никаких родственников или близких друзей у одинокой подсудимой не было, поэтому сидеть на её стороне зала было просто некому.

Со стороны государственного обвинения в зале присутствовала главная потерпевшая Мария Генина. Там же сидела специально приехавшая Рена Штайн и еще трое седых свидетелей, которых неутомимый следователь Астахов чудом нашел за эти долгие месяцы расследования. Мария Генина первой выступила в качестве ключевого свидетеля обвинения.

Она подробно рассказала суду о своей убитой матери, об уникальных старинных серьгах и о том самом страшном дне в сортировочном блоке лагеря. Она говорила очень ровно, пугающе сухо и абсолютно без слез на глазах. Все свои горькие слезы эта измученная женщина уже давно выплакала намного раньше.

Она выплакала их на той самой тяжелой процедуре официального опознания улики. Это случилось тогда, когда она вновь увидела мамины гранатовые серьги на казенном столе следователя Астахова. Старую Рену Штайн с большим трудом официально вызвали на этот процесс прямо из далекого Израиля.

И эта бесстрашная женщина всё-таки приехала дать свои показания против палачихи. Это была маленькая, сгорбленная и совершенно сухая старуха с выбитым синим номером на худой руке. У нее были страшные, немигающие глаза человека, который привык смотреть сквозь любые бетонные стены и видеть призраков прошлого.

В зале суда она медленно подняла свою дрожащую руку и прямо указала пальцем на сидящую подсудимую. «Да, это именно она», — твердо и громко сказала старая узница. И затем добавила то самое жуткое лагерное прозвище: «Это ведьма».

В этот напряженный момент её старческий надтреснутый голос даже не дрогнул от волнения. Сама подсудимая всё это время молча сидела за деревянной перегородкой скамьи подсудимых. Она равнодушно слушала эти страшные показания, и на её обвисшем лице не отражалось абсолютно ничего.

В её глазах зияла всё та же ледяная пустота, которую когда-то давно, в 1942 году, видела семилетняя испуганная Мария. Это был всё тот же стеклянный, безучастный взгляд человека, который изо дня в день монотонно чистит рыбу на заводском конвейере. Этот изматывающий закрытый суд длился ровно две долгие недели.

За это время были заслушаны все показания немногочисленных свидетелей, зачитаны выводы экспертов и изучены пухлые тома архивных документов. Адвокаты защиты изо всех сил давили на преклонный старческий возраст своей подопечной. Они указывали на полное отсутствие прямых документальных доказательств её личного участия в самих убийствах.

Они постоянно ссылались на огромную давность этих исторических событий и просили о снисхождении. Но председательствующий судья сам был седым ветераном из того сурового военного поколения. Он не из книжек и архивов прекрасно знал, что именно такое концентрационный лагерь смерти Майданек.

Судья зачитал суровый приговор, согласно которому преступница получила двенадцать лет лишения свободы. Вдобавок была назначена полная конфискация её имущества. Для семидесятилетней больной женщины такой огромный срок фактически означал приговор до самого конца её дней.

Абсолютно все присутствующие в тихом зале суда это прекрасно и отчетливо понимали. Это понимали старый судья, суровый прокурор, бледный молодой адвокат и даже сама осужденная подсудимая. Двенадцать лет тюрьмы за тридцать пять лет сытой лжи и за два года кровавой работы в сортировочном бараке, где мучительно погибли десятки тысяч невинных людей.

Много это или слишком мало за такие чудовищные преступления против человечности? Уставший следователь Астахов долго и мучительно думал об этом потом, глубокой ночью, когда ехал домой в пустом троллейбусе. Двенадцать жалких лет за семьдесят восемь тысяч замученных насмерть невинных жизней.

Это было наказание за те страшные горы снятых детских ботинок и вскрытых чужих чемоданов на складах. Это была расплата за уникальные старинные серьги, безжалостно сорванные с окровавленных порванных мочек живой женщины. Здесь обычная человеческая арифметика правосудия просто отказывалась нормально работать в голове.

Никакой, даже самый максимальный земной срок не мог бы справедливо уравновесить то первобытное зло, что годами творилось в лагере смерти Майданек. Но земной суд — это вовсе не слепая кровная месть за погибших. Суд — это в первую очередь официальная и беспристрастная юридическая констатация неоспоримых фактов.

Было доказано страшное историческое преступление, и за ним неумолимо последовало законное государственное наказание. На этом в деле была поставлена жирная и окончательная юридическая точка. Но опытный сыщик Астахов напряженно думал в ту ночь ещё об одном очень важном аспекте этого дела…