Я думал, что хищник выводит меня в засаду стаи. Неожиданная развязка одного очень странного патрулирования
Сухой, короткий треск. Не ветка под сапогом. Другой, механический.
Звук металла, впивающегося в металл. А затем тихий, протяжный, рвущий душу стон, который не должен был принадлежать этому лесу.
Егор Матвеевич замер, превратившись в часть старого замшелого валуна, у которого присел перевести дух. Дождь, начавшийся еще с рассветом, превратил Национальный лесной парк в серый, плачущий мир.
Вода висела в воздухе, стекала по стволам сосен черными слезами, глухо стучала по капюшону его старой штормовки. Этот стон прорвался сквозь монотонную колыбельную дождя, как игла сквозь ткань.
Он был полон такой боли, что у старого лесника свело скулы. Это был не крик раненого лося и не предсмертный визг кабана.
Это было что-то более тонкое, более осмысленное. Он медленно, без единого лишнего звука, поднялся.
Сапоги утонули в раскисшей хвое. Воздух пах озоном, мокрой землей и еще чем-то. Едва уловимым, тревожным запахом беды.
Матвеич двинулся на звук, держа свою верную двустволку наперевес. Он шел не как человек, а как зверь, ступая след в след, сливаясь с деревьями, превращаясь в тень.
Он знал, что в его лесу чужие. Неделю назад молодой стажер Павел показывал ему снимки с фотоловушки: размытый бок дорогого внедорожника у заброшенной просеки.
«Наверное, туристы заблудились», — предположил тогда парень. Матвеич лишь хмыкнул. Он знал, какие «туристы» ездят на таких машинах в самую глушь в сезон, когда ни грибов, ни ягод.
Стон повторился, на этот раз ближе и слабее, с булькающим хриплым оттенком. Лесник вышел на край небольшого оврага, поросшего густым ельником.
Внизу, под вывороченными корнями упавшей сосны, он увидел движение — темное, мечущееся пятно. И рядом с ним — второе, неподвижное. Он прищурился, вглядываясь сквозь пелену дождя.
То, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар. В мощном самодельном капкане, прикованном ржавой цепью к корню, билась волчица.
Ее передняя лапа превратилась в кровавое месиво. Она уже не выла, а только тихо скулила, роняя голову на мокрую землю.
А рядом, прижавшись к ее холодеющему боку, лежал огромный серый волк. Вожак. Тот самый, которого он про себя звал Седым.
Он не пытался убежать. Он не пытался помочь ей. Он просто лежал рядом и смотрел, как умирает его семья.
Матвеич замер. Вся его прошлая жизнь, вся его ненависть и страх перед этими зверями, рожденные в ту снежную ночь, когда стая утащила его собаку Альму, поднялись из глубин души.
Первая мысль, инстинктивная, охотничья — добить обоих, прекратить мучения. Он даже повел стволом ружья, но волк поднял голову. Их взгляды встретились….
