«Это передается в нашей семье из поколения в поколение»: роковая ошибка эгоистки, не знавшей, кто стоит перед ней на кассе

По её словам, эти блестящие серебряные побрякушки ей просто очень понравились чисто по-женски. И поэтому она без зазрения совести забрала их себе на память. Она клялась, что понятия не имела, чьи именно это были вещи и кто был их законным владельцем.

Тогда пораженный её цинизмом Астахов задал вполне закономерный вопрос. Он спросил, каково это — тридцать пять лет спокойно носить в ушах серьги, лично снятые с замученных трупов. Он хотел знать, неужели этот жуткий факт не вызывал у неё хотя бы малейшего внутреннего дискомфорта или угрызений совести.

Малышко, она же палач Бурак, с искренним недоумением посмотрела на следователя. И в этом её непонимающем пустом взгляде Астахов вдруг увидел то, что поразило его больше всего за всё долгое время этого расследования. В этих глазах не было ни капли осознания своей чудовищной вины.

Там не было даже намека на естественный человеческий стыд за содеянное мародерство. Это было совершенно искреннее, неподдельное непонимание сути заданного вопроса. Она действительно искренне не понимала, почему этот странный офицер вообще спрашивает её о таких несущественных мелочах.

Для этой женщины с атрофированной душой это были просто красивые блестящие серьги, и не более того. Это были изящные, очень хорошо и богато сделанные старинные ювелирные вещицы. И она все эти десятилетия спокойно носила их просто так, как любая обычная модная женщина с удовольствием носит свои красивые украшения.

Именно вот это полное отсутствие эмпатии и было по-настоящему первобытно страшно. Страшна была даже не сама её прошлая физическая жестокость к узникам. Страшно было её абсолютно непробиваемое, чудовищное равнодушие.

Это было абсолютное и ледяное равнодушие к тому факту, откуда именно эти красивые серьги взялись в её руках. Ей было совершенно наплевать, какой именно страшной кровавой ценой эти гранатовые капли ей в итоге достались. Исторические факты говорили о том, что в концлагере Майданек действительно существовала особая, отдельная категория обслуживающего персонала.

Это были люди, которые официально не носили строгую немецкую военную форму, но верно служили режиму. Это были многочисленные вольнонаемные гражданские лица из числа местного населения, добровольно работавшие на различных хозяйственных должностях. Среди них были обычные прачки, уборщицы грязных помещений и те самые циничные сортировщицы личных вещей убитых.

Этим людям исправно платили за их грязную работу деньги. Платили, конечно, совсем немного, но зато платили регулярно и исправно. Эти сортировщицы целыми сменами монотонно разбирали огромные горы личных вещей только что убитых в камерах людей.

Через их руки проходила верхняя одежда, снятая обувь, тяжелые чемоданы и бесчисленные мелкие личные предметы узников. Эта работа считалась грязной и морально тяжелой, но зато она была абсолютно безопасной для жизни самих работниц. И, что самое главное, для людей без совести она была невероятно доходной.

Всё дело было в том, что мимо цепких рук этих сортировщиц каждый день проходили огромные скрытые ценности. Далеко не всё найденное золото и драгоценности честно попадали в строгие немецкие инвентаризационные описи. Значительная часть этих кровавых богатств просто разворовывалась такими вот ушлыми вольнонаемными работницами.

Сами немцы и охранники цинично называли эту огромную складскую систему словом «Канада». Так сами несчастные заключенные горько прозвали эти бесконечные вещевые склады. Это название прижилось потому, что богатая и далекая страна Канада у многих тогда ассоциировалась с невероятным богатством и сытой жизнью.

На этих складах лежали немыслимые горы вскрытых чемоданов, сотни тысяч отобранных очков и горы крошечных детских ботиночек. Там лежали огромные тюки аккуратно остриженных женских волос, которые педантичные немцы затем отправляли на свои промышленные текстильные фабрики. Там же хранились и вырванные с корнем из челюстей мертвецов золотые зубные коронки.

В этой чудовищной системе абсолютно всё имело свою четкую рыночную цену. Всё, что оставалось от убитого человека, скрупулезно использовалось для нужд огромной военной машины рейха. И эти вольнонаемные гражданские сортировщицы прекрасно знали, что именно они делают и соучастниками чего являются.

Они каждый день своими глазами видели выбитые синие номера на худых руках тех, кто чудом еще был жив. Они ежедневно видели этот страшный, жирный черный дым, валящий из высокой трубы лагерного крематория. Эти женщины просто физически не могли не знать всей чудовищной правды о происходящем вокруг них массовом убийстве.

Но они, несмотря ни на что, всё равно упорно продолжали выходить на свою кровавую работу. И делали они это в первую очередь потому, что за это им стабильно платили хорошие деньги и давали паек. И еще потому, что такая покорность режиму была для них гораздо безопаснее, чем гордый отказ сотрудничать с оккупантами.

И потому что, как потом красноречиво показали многочисленные послевоенные судебные процессы над надзирателями, многие из них были моральными уродами. Некоторые из этих людей искренне не видели в своей работе мародеров абсолютно ничего аморального или предосудительного. Та жуткая женщина в заляпанном сером фартуке, которую когда-то видела семилетняя Мария, несомненно была именно из числа этих бездушных стервятников.

Она была типичной, расчетливой вольнонаемной сортировщицей чужих жизней и вещей. И именно она тогда хладнокровно сорвала и забрала себе те самые уникальные фамильные серьги. И она бережно, как величайшую ценность, сохранила эти окровавленные украшения на целых тридцать пять долгих лет своей новой сытой жизни.

Этот изматывающий допрос длился еще целых четыре напряженных часа без единого перерыва. Педантичный следователь Астахов жестко и бескомпромиссно прошелся буквально по каждому мелкому пункту её выдуманной новой биографии. И в итоге только откровенных логических нестыковок и временных дыр в её показаниях набралось на добрых два десятка.

Загнанная в угол Малышко постоянно путала важные даты, названия населенных пунктов и имена выдуманных ею же людей. Одну и ту же историю из своей прошлой жизни она теперь рассказывала совершенно по-разному в разных частях своего путаного повествования. Её идеальная легенда, которая безотказно работала долгие 35 лет, теперь стремительно и с треском трещала по всем швам.

И всё это происходило только потому, что никто и никогда раньше не проверял её документы так тщательно и профессионально. В самом конце этого изматывающего допроса Астахов официально предъявил ей задокументированные свидетельские показания из зарубежного архива Визенталя. Он зачитал ей точное словесное описание жестокой сортировщицы, которую несчастные узники прозвали лагерной ведьмой.

В документе четко упоминалась крупная темная родинка на шее и специфические, непомерно широкие мужские запястья палачихи. Свидетели подробно описывали её пугающе спокойную, деловитую и высокопрофессиональную работу с окровавленными вещами жестоко убитых людей. Подозреваемая Малышко, она же Бурак, молча и с каменным лицом выслушала весь этот зачитанный ей текст.

Потом она презрительно скривила губы и заявила, что всё это написано совершенно не про нее. По её словам, в лагере работало очень много самых разных женщин-сортировщиц. Она же якобы была самой обычной, забитой работницей и абсолютно ничем не выделялась на фоне остальных.

Она нагло утверждала, что эта страшная лагерная ведьма — это совершенно точно кто-то другой, а не она. Опытный Астахов не стал больше тратить свои нервы и вступать с ней в бесполезные пререкания. У следствия теперь было более чем достаточно железобетонных улик для официального предъявления ей тяжкого обвинения.

Это резонансное уголовное дело было официально передано в высшую прокуратуру в холодном январе тысяча девятьсот семьдесят девятого года. В обвинительном заключении фигурировали сразу несколько тяжелых уголовных статей. Там была умышленная подделка государственных документов и длительное незаконное проживание по чужому поддельному паспорту.

Но главной и самой страшной статьей было прямое пособничество в массовых жестоких убийствах мирного населения. И всё это в составе официального штатного персонала нацистского концентрационного лагеря смерти. Эта последняя, расстрельная статья была самой тяжелой, но одновременно и самой юридически спорной для доказательства в суде…