Их дочь пропала в 1998 году. через 20 лет отец нашёл её дневник — и обомлел
Осенью 2018 года Александр Панкратов открыл чулан впервые за несколько лет. Не потому, что захотел: соседи снизу затеяли капитальный ремонт и прислали записку в дверь с просьбой убрать вещи с антресолей, иначе вибрация от перфоратора могла всё обрушить.
Обычная бытовая просьба, которую нельзя было проигнорировать и нельзя было передать кому-то другому. Нина уехала к сестре в соседний город еще в пятницу вечером, и Александр остался один на все воскресенье. Он долго стоял у закрытой двери чулана, держа в руке связку ключей.
Маленький медный ключ от этого замка он не использовал так давно, что пришлось попробовать несколько раз, прежде чем замок подался. Дверь открылась с протяжным скрипом, и из темноты пахнуло так резко и знакомо, что Александр на секунду зажмурился. Старая бумага, слежавшаяся ткань, деревянные полки, которые никто не протирал годами.
Запах законсервированного времени — именно так, по-другому не скажешь. Чулан был небольшим. Два шага в длину, полтора в ширину.
Голая лампочка под низким потолком мигнула, когда он потянул за шнур, и осветила пространство тусклым дрожащим светом. Полки вдоль стен были забиты коробками, сложенными одна на другую, до самого потолка. Большинство из них Александр не трогал с конца девяностых.
Он это знал точно, потому что помнил, как они с Ниной складывали всё это сюда, молча, методично, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Это было через несколько месяцев после того, как полиция закрыла активную фазу поисков, и следователь Шкуратов сказал им осторожно, что дело пока приостанавливается, но не закрывается. Это «пока» растянулось на двадцать лет.
Александр начал с нижних коробок — тех, что были подписаны его рукой. Зимняя одежда. Книги. Инструменты. Он переставлял их к двери, чтобы потом вынести в кладовку на лестничной площадке.
Работа была монотонной и почти успокаивала: руки заняты, голова пустая, думать ни о чем не надо. Пыль оседала на рукава свитера серым налетом, першила в горле. Он несколько раз выходил на кухню выпить воды и снова возвращался.
Когда дошел до верхних полок, пришлось взять табурет из кухни. Антресоль была глубокой, и дальние вещи приходилось доставать на ощупь, не видя, что там лежит. Пальцы натыкались на картонные бока коробок, на свернутый рулон чего-то мягкого, на угол деревянной рамки без стекла. А потом — на что-то плотное и прямоугольное.
Не коробка. Меньше. Он вытащил это на свет и посмотрел. Тетрадь в темно-синей обложке.
Один угол был смят и стерт так, словно ее долго носили в портфеле или сумке. На обложке не было никаких надписей: ни имени, ни названия предмета, ничего. Просто темно-синий картон с едва заметным тиснением в виде мелкой клетки.
Александр слез с табурета, встал под лампочку и открыл тетрадь. В правом верхнем углу первой страницы стояла дата: 10 января 98-го года. А под датой, посередине страницы, одна строчка, написанная аккуратным почерком с характерным наклоном влево: «Папа никогда не должен об этом знать».
Он перечитал эту фразу три раза. Потом еще раз. Потом опустился прямо на пол, на холодный линолеум с рассохшимися швами, и прислонился спиной к полке.
Табурет остался стоять посередине чулана. Лампочка над головой мигнула и наконец перестала дрожать. Это был дневник Ксении.
Датированный январем 98-го, за восемь месяцев до того сентябрьского вечера, когда она сказала, что идет к Лене Борисенко, и ушла. Дверь закрылась. Лифт загудел. И больше никто не видел ее живой….
