Их дочь пропала в 1998 году. через 20 лет отец нашёл её дневник — и обомлел

Во всяком случае, никто из тех, кто потом разговаривал с полицией. Александр сидел и смотрел на первую страницу, не решаясь перевернуть ее сразу. Это была граница.

С одной стороны — двадцать лет, которые он прожил с болью, ставшей привычной, как хронический шум в ушах. С другой стороны — слова его дочери, написанные за несколько месяцев до смерти. Слова, которые она адресовала себе, а не ему.

Он перевернул страницу. Первые записи были до странности обычными. Ксения писала о школе, о контрольной по алгебре, которую она сдала лучше всех в классе, но радости от этого почему-то не почувствовала.

О Лене Борисенко, с которой они дружили с третьего класса и которая в тот день лежала дома с температурой. О том, что хочет посмотреть новый фильм в городском кинотеатре, но идти одной неинтересно, а ждать Лену еще неделю. Мелкие, живые, совершенно настоящие мысли девочки семнадцати лет: не образ из воспоминаний, не застывшая фотография на стене, а живой человек, со своими мелкими радостями и мелкими разочарованиями.

Александр читал и не мог остановиться. Несколько раз ловил себя на том, что улыбается, и тут же переставал, будто это было чем-то запрещенным. На четвертой странице появилась запись от 23 января.

Ксения писала о соседе, Илье Гиркине, со второго этажа. Писала коротко и тепло: цепь на велосипеде слетела прямо во дворе, она не умела ставить ее самостоятельно, а дядя Илья вышел покурить, увидел ее возню с велосипедом и молча всё починил. Сказал что-то вроде того, что это дело двух минут, если знаешь как.

Ксения написала, что он хороший сосед, не то что дед с пятого этажа, который всегда делает замечания за шум. Александр опустил тетрадь на колено и посмотрел в сторону окна. За стеклом чулана был виден кусок двора, голые ветки тополей, скамейка у подъезда, край припаркованной машины.

Гиркин до сих пор жил в этом доме. Всё на том же втором этаже, в той же квартире. Они здоровались каждое утро у подъезда уже двадцать лет — коротко, без лишних слов, как здороваются люди, которые живут рядом, но не дружат.

После исчезновения Ксении Гиркин пришел на собрание жильцов, где обсуждали организацию поисков. Сидел у стены, молчал, кивал. Потом помогал расклеивать объявления на столбах по соседним улицам.

Александр сам видел его с пачкой листовок. Он не понимал еще, что именно держит в руках. Не знал, что за восемь месяцев до своей гибели Ксения уже видела что-то, что пугало ее достаточно, чтобы скрывать это от отца.

Первая фраза дневника лежала в голове занозой, и чем дольше он об этом думал, тем сильнее становилось ощущение, что ответ где-то здесь, в этих страницах. Что дочь оставила ему послание, которое двадцать лет пролежало в темноте чулана под слоем пыли. За окном хлопнула подъездная дверь.

Чьи-то шаги пересекли двор и затихли. Александр поднял тетрадь и перевернул еще одну страницу. На улице начинало темнеть, а он даже не заметил, как прошел день.

Александр не помнил, как перебрался из чулана в кресло. Просто в какой-то момент обнаружил себя сидящим в гостиной с тетрадью на коленях и с остывшей кружкой чая на подлокотнике. За окном уже стемнело.

Он включил торшер, придвинул его поближе и продолжил читать. Ксения вела дневник аккуратно, почти каждый день, иногда через день. Записи были разными по длине: одни занимали полстраницы, другие — всего несколько строчек, будто она спешила или устала.

Но почерк оставался одинаковым всегда: ровным, с наклоном влево, с маленькими круглыми буквами, которые Александр узнал бы среди тысячи других. Он смотрел на эти буквы и думал о том, что руки, которые их выводили, были живыми. Что где-то рядом горела настольная лампа, скрипел стул, тикали часы на стене — те самые, которые до сих пор висели в ее комнате и которые Нина каждый год заводила, хотя никто этого не просил и никто вслух об этом не говорил.

В февральских записях Ксения много писала о школе. Последний год перед выпуском — это особый мир, где всё одновременно важно и бессмысленно. Она переживала из-за оценок, хотя училась хорошо.

Переживала из-за того, как выглядит на фотографии в школьной газете: «как будто меня застали врасплох, и это правда, потому что застали». Писала о том, что хочет поступить в Национальный университет на биологический факультет, но боится сказать об этом вслух, чтобы не сглазить. Писала о Лене Борисенко, как они после уроков ходили на набережную и сидели на холодных перилах, болтая ногами над водой, пока не замерзали окончательно.

Александр читал эти страницы медленно. Иногда останавливался и смотрел в одну точку, давая себе время привыкнуть к тому, что его дочь снова говорит с ним. Через двадцать лет, через пожелтевшие страницы тетради в темно-синей обложке. Это было странное чувство…