Испытание правдой: как девятый день после смерти соседа навсегда изменил моё представление о нём
На похоронах Фёдора Ильича было трое. Я, Римма и священник. Ни детей, ни родни, ни бывших коллег.
Кладбище за посёлком, три берёзы, апрельская грязь на дорожках. Тихо. Так тихо, что я слышала, как ветер трогает ленту на венке.
Я стояла и думала: вот человек прожил без малого восемьдесят лет. И пришли трое. Один из них — за деньги.
Римма рядом поправляла платок на затылке. Она делала это каждые две минуты, я давно перестала замечать, но сейчас каждое движение било по нервам. Священник читал, голос гудел ровно, как провод на ветру. Гроб стоял на подставках, простой, обитый тканью.
Я знала Фёдора тридцать лет. Жил через три забора от меня. Невысокий, сутулый, голова всегда наклонена вперёд, будто шёл против ветра. Серая куртка, застёгнутая до горла в любую погоду. Я здоровалась. Он кивал. И шёл дальше.
За все эти годы мы с ним обменялись, может, сотней слов. И половина из них — мои.
Нет, он не был злым. Не ругался, не жаловался на соседей, не писал заявлений. Просто жил так, будто между ним и посёлком стояла стеклянная стена. Он видел нас, мы видели его, но ни разу никто не пробовал постучать.
А может, пробовал. Только я не помню.
Священник закончил, посмотрел на нас. Римма перекрестилась. Я тоже. Двое рабочих с лопатами ждали в стороне, курили. Всё выглядело так, будто прощаемся с пустым местом. И мне стало стыдно. Не за себя — я хотя бы пришла. За весь посёлок. За тридцать лет молчания.
Рабочие подошли, приготовились опускать. Римма посмотрела на меня, глаза влажные. Не от горя — от неловкости. Мы обе понимали, что пришли не потому, что любили Фёдора, а потому что стыдно было не прийти. Стыдно, что соседа хоронят, а двор пустой.
И тут я услышала шаги.
Не человеческие. Мягкие, быстрые, по мокрой глине. Обернулась и увидела собаку. Большую, рыжую, с густой шерстью, перепачканной по животу. Она шла прямо к гробу. Не бежала, не скулила. Шла. Как существо, которое точно знает дорогу.
Подошла. Обнюхала край гроба. И легла…
