Испытание правдой: как девятый день после смерти соседа навсегда изменил моё представление о нём

Рыжая. У моей калитки. Смотрела на меня. Та самая. Крупная, с густой шерстью, с тёмными глазами. Морда широкая, с жёлтым пятном над левым глазом, размером с крупную монету. Уши висячие, покачивались при каждом движении.

Замерла и не двигалась. Ждала.

Я поняла: она приходила к нему. Ждала у ограды. Он не вышел. Не выходил четвёртый день. И она пришла к ближайшему дому, где горел свет.

Или не к ближайшему. Может, почувствовала что-то. Собаки чувствуют людей, которые готовы их принять. Я на кладбище стояла рядом с ней и не отогнала. Не шикнула, не топнула ногой. Может, этого хватило.

Я встала. Сделала шаг к ней. Она приподнялась, и я увидела, как она смотрит. Без страха, без мольбы. Просто смотрит. Как смотрел Фёдор — молча, ровно, не ожидая ответа.

— Ну заходи, — сказала я.

Открыла створку. Она вошла. Не бросилась, не завиляла хвостом. Спокойно, как входят в знакомый дом. Обошла двор, понюхала крыльцо, скамейку, ведро у колодца. Потом села рядом со мной и уткнулась носом мне в колено.

Тёплая. Мех пах хвоей и сырой землёй. Тем самым лесом, где стоят ящики с одеялами и посуда, вымытая до блеска.

Я сидела и гладила её по загривку. Жёсткая сверху, мягкая снизу, как подшёрсток у лисы. Она закрыла глаза. Вздохнула. И я подумала: вот оно. Вот всё, что осталось от нелюдимого соседа. Не памятник, не запись в местной администрации. А живое существо, которое пришло его проводить. Единственное, кто явился не потому что надо, а потому что любил…