Как попытка прогнать «обычную пенсионерку» обернулась главным уроком в жизни
Так, как делала это в военных конфликтах, когда раненых было больше, чем бинтов. Так, как делала это под обстрелом, когда вертолет горел и единственным выходом была рация. Без истерики, без паники, с холодным расчетом и абсолютной верой в то, что помощь придет.
Прошло пятнадцать минут. Жигулев выкурил вторую сигарету и начал терять терпение. Никто не появлялся.
Трасса была по-прежнему пуста. Лишь изредка мимо проносились грузовики и легковые автомобили, не обращая внимания на стоящие на обочине машины. «Ну и где ваш спаситель, бабушка?» – съязвил он в сторону седана, уже не скрывая раздражения.
«Может, он заблудился или передумал?» Глафира Елисеевна не ответила. Она продолжала сидеть неподвижно, как изваяние, и лишь едва заметная морщинка между бровей выдавала то, что она о чем-то напряженно думает. Но это были не мысли о предстоящей встрече.
Она точно знала, что Аристарх Савельевич приедет. Он всегда приезжал. Когда бы она ни позвонила, в любое время дня и ночи он приезжал.
Потому что долг, который он считал своим перед ней и перед памятью Матвея Кондратовича, был для него не пустым словом, а стержнем существования. Жигулев посмотрел на часы. Прошло двадцать минут.
Он начал успокаиваться. Никто не едет. Блеф.
Он так и знал. «Ладно, гражданка». Он снова подошел к водительской двери, и в его голосе зазвучали нотки победителя.
«Время вышло. Вашего Аристарха Савельевича нет и, похоже, не будет. Так что давайте закончим наш разговор.
Я предлагаю вам два варианта. Первый. Вы выходите из машины, мы проводим досмотр и едем в отделение.
Второй. Мы решаем вопрос на месте, и вы спокойно едете домой. Какой выбираете?» Он произнес «решаем вопрос на месте» с особым нажимом, сопроводив слова красноречивым жестом.
Потер большой палец об указательный и средний, обозначая деньги. Это был его фирменный жест, его визитная карточка, его главный рабочий инструмент. Глафира Елисеевна медленно повернулась к нему, и в ее глазах, до этого хранивших ледяное спокойствие, вспыхнул огонь.
Не гнева, но чего-то гораздо более мощного. Это был огонь праведного негодования, огонь человека, который всю жизнь боролся за справедливость и не собирался отступать. «Вы предлагаете мне взятку», – произнесла она тихо, и каждое слово было острым, как скальпель.
«Нет, вы вымогаете у меня взятку. Статья уголовного кодекса. До пятнадцати лет лишения свободы».
«Я ничего не вымогаю», – вскинулся Жигулев, и в его голосе впервые прорезалась настоящая паника. «Я просто предложил варианты. Вы неправильно поняли».
«Я прекрасно поняла», – ответила Глафира Елисеевна, и запомнила каждое слово. В этот момент где-то вдалеке на горизонте трассы появились две черные точки. Они двигались быстро, гораздо быстрее обычного потока транспорта, и с каждой секундой они приближались, вырастая в размерах, обретая очертания и форму.
Это были два автомобиля – темных, тяжелых, с тонированными стеклами и мигающими проблесковыми маячками на крышах. Глафира Елисеевна посмотрела в зеркало заднего вида, увидела приближающиеся машины, и негромко произнесла, обращаясь скорее к самой себе, чем к кому-то конкретному. «Вот и все».
Две черные точки на горизонте быстро росли, превращаясь в массивные силуэты военных внедорожников. Их моторы рычали басовито и мощно, перекрывая свист ноябрьского ветра, и черные корпуса машин казались в серой мгле двумя огромными хищными рыбами, стремительно рассекающими мутную воду. Проблесковые маячки на крышах ритмично вспыхивали синим, бросая холодные отблески на мокрый асфальт, на голые ветви деревьев, на побледневшее лицо Жигулева, который замер посреди обочины, как кролик, ослепленный фарами.
Но машины пронеслись мимо, не сбавляя скорости, и через несколько секунд растворились за поворотом, оставив после себя лишь два фонтана грязной воды и гул удаляющихся двигателей. Жигулев выдохнул, шумно, облегченно, как выдыхает человек, которого чуть не сбил грузовик, и нервно рассмеялся. «Ну вот видите, бабушка!» – крикнул он с натужной бодростью.
«Проехали мимо. Это не за вами. Никто за вами не приедет.
Может, хватит уже комедию ломать?» Глафира Елисеевна промолчала. Она знала то, чего не знал Жигулев. Эти машины действительно были не за ней.
Но те, которые были за ней, уже выехали, и они не проедут мимо. Прошло еще десять минут. Ветер усилился, превратив мелкий дождь в почти горизонтальные струи, хлещущие по лицам и по стеклам автомобилей.
Температура падала, и на асфальте стали появляться первые ледяные корки – тонкие, хрупкие, но коварные, как все ноябрьские морозы. Полуэктов, промокший до нитки, забрался обратно в патрульную машину и включил печку. Его зубы стучали.
От холода ли, от нервов ли, он и сам не мог разобрать. Жигулев оставался снаружи, принципиально не желая уходить от седана. Он стоял, сунув руки в карманы форменной куртки, и с каждой минутой его уверенность в себе восстанавливалась, как воздух в проколотой шине, которую накачивают, не замечая дырки.
Никто не ехал. Значит, он был прав. Бабушка блефовала.
Звонила, может, вообще на отключенный номер, ради представления. Хитрая старуха, но не хитрее его. «Последний раз спрашиваю, гражданка».
Он подошел к водительской двери и наклонился, упираясь рукой в крышу машины. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Глафиры Елисеевны, и от него пахло табаком и дешевым одеколоном. «Будем решать по-хорошему или по-плохому.
Мне, если честно, уже надоела эта возня. Пять тысяч, и разъезжаемся. Всего пять тысяч в местной валюте.
Для вас это ерунда, а для меня закрытый вопрос». Глафира Елисеевна не отодвинулась, не отвела взгляд. Она смотрела на этого молодого человека с тем непередаваемым выражением, которое бывает на лицах матерей, когда их сыновья совершают что-то непоправимо глупое.
Незлость, непризрение, печаль, глубокая тихая печаль за человека, который сам не понимает, что делает. «Молодой человек», – произнесла она так тихо, что ему пришлось наклониться еще ближе. «У вас есть мать?»
Вопрос застал его врасплох. Он моргнул, выпрямился и непроизвольно сделал шаг назад. «Причем тут моя мать?» – пробормотал он, сбитый с толку.
«У вас есть мать?» – повторила Глафира Елисеевна невопросительно, а утвердительно. «И, вероятно, бабушка. Вы когда-нибудь задумывались о том, что прямо сейчас, в эту самую минуту на какой-нибудь другой трассе, в каком-нибудь другом городе, чей-то сын в форме может точно так же стоять над вашей матерью или бабушкой, точно так же угрожать, запугивать, вымогать деньги, а она будет сидеть одна, без защиты, без помощи и плакать от унижения и страха?»
Жигулев открыл рот и тут же закрыл его. Эти слова ударили в какую-то точку, которую он считал давно мертвой и зацементированной. В совесть.
На мгновение. Всего на одно мгновение. В его серо-зеленых глазах мелькнуло что-то человеческое.
Но только на мгновение. Затем привычная маска самоуверенности вернулась на место, как забрало шлема. «Не надо мне тут морали читать», – буркнул он, отворачиваясь…
