Я с ухмылкой распахнул дверь их комнаты. Неожиданная развязка одной очень циничной свадьбы
Все смеялись, отправив на первую брачную ночь восьмидесятилетнего старика с восемнадцатилетней в спальню. «Ну, дед, даёшь!» Но, вскрыв дверь утром, родня поседела. Хохот стоял такой, что хрустальные бокалы на столе звенели.
«Ну, дед, даёшь!» — Геннадий хлопнул себя по коленям и утёр выступившие слёзы. «Восемьдесят лет, а туда же! Седина в бороду, бес в ребро!» Ресторанный зал гудел. Человек тридцать: родственники, знакомые, соседи, — сидели за длинным столом, уставленным салатами и бутылками.
Воздушные шарики, белые ленты, даже фотограф — всё как на настоящей свадьбе. Потому что это и была свадьба. Жених, восьмидесятилетний Иван Кузьмич Громов, сидел во главе стола в тёмном костюме с орденской планкой на лацкане.
Прямая спина, тяжёлый подбородок, глаза серые, внимательные, как два гвоздя, вбитых в дубовую доску. Невеста, восемнадцатилетняя Катя, сидела рядом: белое платье, фата, тонкие пальцы, сцепленные на коленях. Она не смеялась.
Она вообще почти не поднимала глаз. «Горько! Горько!» — заорала Тамара, жена Геннадия, стуча вилкой по бокалу. «Ну что вы, молодые, целуйтесь!» Иван Кузьмич повернулся к Кате.
Она вздрогнула, как от удара. Он наклонился, медленно, по-стариковски, и коснулся губами её лба. Легко, как дедушка.
«Э, нет, так не считается! По-настоящему давай!» — засвистел кто-то с дальнего конца стола. Но Иван Кузьмич уже отвернулся. Поднял бокал с водой (он не пил) и коротко кивнул.
Гости загалдели. Кто-то шептался, прикрывая рот ладонью: «Позорище!» Кто-то хихикал.
«Интересно, а он вообще сможет?»
