Как я элегантно избавил свой бюджет от содержания токсичных родственников

— Раньше у нас не было, теперь у нас есть.

— И у бабушки есть.

— Только разное.

— А мое лучше?

— Твое, наше. Это лучшее.

Он кивнул удовлетворённо.

Когда первая партия остыла, я достал со шкафа жестяную коробку. Дарья посмотрела.

— Точно?

— Точно.

Я переложил флешку и ксерокопии в другой конверт, убрал в ящик стола. А коробку вымыл с содой, насухо вытер, прокалил в духовке. Она стала чистой, как новая. Мы уложили на дно кружок пергамента и одно за другим разложили наше печенье. Яр поправлял каждую звездочку, чтобы стояли ровно.

— Они как солдатики, — сказал он.

— Они не солдатики, — сказал я. — Они наши.

Коробка закрылась глухо, знакомо. Этот щелчок я помнил всю жизнь. Только раньше он значил «тебе не дали». Теперь он значил «у нас есть».

На следующее утро я поехал в отделение полиции. С папкой, экспертизой, объяснительной свидетеля, флешкой, распечаткой таблицы за семь лет. Следователь, молодой, в сером свитере под форменной курткой, усталый. Листал документы долго. Когда дошел до заключения экспертизы, поднял глаза:

— Это серьёзно. Статья о мошенничестве. Плюс подделка документа. Возбудим. Ваш отец пойдет под подписку. Готовы к тому, что это будет небыстро?

— Я работаю в банке, знаю, что небыстро. Готов.

Он кивнул, придвинул к себе бланк.

— Фамилия, имя, отчество потерпевшего?

— Звягинцев Артур Павлович.

— Подозреваемого?

Я на секунду замер, потом выдохнул и сказал ровно:

— Звягинцев Павел Аркадьевич. Мой отец.

Он посмотрел на меня. Неосуждающе, несочувственно, профессионально. Записал. Когда я вышел на улицу, светило слабое городское солнце. В кармане квитанция о приеме заявления. Дома в шкафу — коробка с домашним печеньем, которое пек мой сын. На холодильнике рисунок — два дома с забором. Все было по местам. Я открыл таблицу семи лет и внес пальцем последнюю строку: «Дело возбуждено. Точка отсчета сегодня». Сохранил. Пошел к метро. Где-то в другом конце города мать в эту минуту, наверное, снова лепила печенье. Для своих. Я больше не был в этом списке. И это оказалось не горем, а освобождением.

Суд по гражданскому делу назначили на утро вторника. Я приехал в здание районного суда за час, взял в буфете стакан воды и сел на деревянную скамью в коридоре. В папке у меня лежали выписки, справка из бюро историй, нотариальная копия отозванной доверенности и расчет. Я знал этот расчет наизусть, сверял его по ночам, пока Дарья спала. Сумма основного долга, проценты за пользование чужими деньгами, индексация. Ничего лишнего, только цифры.

Отец пришел за десять минут до начала. В новом костюме, который я же ему купил на юбилей, с новой папкой, в которой, судя по виду, лежали три листа. Он прошел мимо, не глядя. За ним семенила мать, в платке, в кофте, которую она надевала только на серьезное. Она заплакала сразу у дверей зала, еще до того, как секретарь пригласил войти. Я не встал, не подошел. Я смотрел в пол и считал плитки. Ровно двенадцать между моей скамьей и их.

В зале было душно. Судья, женщина лет пятидесяти, в очках с тонкой оправой, открыла дело и негромко зачитала требования: