Как я элегантно избавил свой бюджет от содержания токсичных родственников

— Видел. Та самая, которая у тебя сейчас на столе. На техосмотр, на регистрацию, на действия, связанные с транспортным средством. Там нет ни слова про кредиты.

— Нет, — сказал я.

— Поэтому я ему тогда и сказал: по этой бумаге кредит не оформляется. Он засмеялся и сказал: «Не переживай, Илюш, там дальше я сам разберусь». И ушел.

Я сидел с непонятной сухостью во рту. Значит, доверенность, которую я когда-то выдал, не помогла ему. Он все равно оформил. Значит, кто-то вывел мою подпись рукой не моей. Значит, где-то между пометкой «Клиент ознакомлен» и штампом банка случилось то, за что взрослые люди идут в суд.

— Ты стоял рядом, когда он ее выводил? — переспросил я.

— Я стоял рядом, когда он ее тренировал, — поправил Илья. — У него на столе лежал лист, и он раз за разом карандашом сначала, потом ручкой выводил твои буквы. Я тогда думал, что он тренируется, чтобы красиво расписаться за тебя на какой-нибудь мелкой бумаге. Акты приемки, что-то такое. Я не думал, что это будет кредитный договор.

Я посмотрел в окно. По улице шли обычные люди в обычных пальто, несли обычные сумки. Я двадцать лет думал, что я понимаю своих родителей. Оказалось, я не понимал про собственного отца простой вещи: он тренировал мою подпись, сидя за их кухонным столом, в то время как моя мать в соседней комнате пекла печенье для своих внуков.

— Илья, — сказал я, — ты готов дать об этом показания?

Он посмотрел на меня долго. Не отвернулся, не ушел в телефон. Просто смотрел.

— Если дело пойдет в полицию — готов, — сказал он. — Я работаю в этой теме давно. Мне репутация дороже, чем хорошее отношение с человеком, который решил подделать подпись на своем сыне. Но, Артур, ты понимаешь, во что ты лезешь?

— Понимаю.

— Не понимаешь. Ты думаешь, что сейчас пойдешь в банк, банк посмотрит на почерк и скажет: «Ой, извините». Нет. Банк скажет: «Вы платили два года». Два года вы признавали этот долг фактически. Они упрутся. Тебе нужна будет экспертиза почерка. Экспертиза платная. И они тебя будут гонять месяцами. Я знаю. Ты готов?

Я подумал о Яре, о его руке, отдернутой от коробки печенья. О том, как он в лифте спросил: «Папа, почему мы чужие?» О том, как я тогда не ответил. О том, что мой сын не должен расти, думая, что «чужой» — это диагноз, который ставит бабушка, а не вежливое слово из кино.

— Готов, — сказал я.

Илья кивнул, закрыл ноутбук и только тогда допил свой остывший кофе. Мы договорились, что он подумает, в какой форме оформить его показания, посоветуется со знакомым адвокатом и свяжется со мной в течение недели. Я положил перед ним чашку своего эспрессо — не в благодарность, просто из солидарности, чтобы на столе не осталось пустого места. Мы пожали руки.

Я вышел на улицу и долго стоял у двери кофейни, глядя, как ветер гоняет по асфальту прошлогодний лист. Голова была ясной, как после сильной температуры, когда жар сбили и ты снова слышишь, как тикают часы.

Домой я пришел поздно. Ярослав уже спал, на подушке у него лежал маленький пластмассовый экскаватор — он теперь засыпал с техникой. Дарья сидела на кухне с книгой, но книгу не читала. Я видел по тому, как она держала страницу, что последние полчаса она просто смотрит в одну точку. Я сел напротив, молча положив на стол копию договора и распечатку. Она посмотрела на бумаги, потом на меня.

— Подпись не твоя, — сказала она. Не спросила — констатировала.

— Не моя.

— Илья подтвердил?