Коллеги посмеялись над молодой врачом, отправив её к бездомному пациенту, но осмотр неожиданно всё изменил

— Ты умеешь говорить, — сказала наконец.

— Раньше умел. Кажется, возвращается.

Документы пришли раньше, чем ожидали. Через восемнадцать дней. Временное удостоверение личности, подтверждение данных, бумаги для страховки.

Когда Олеся принесла документ в палату и положила на тумбочку, Тарас долго смотрел на него. Потом взял, открыл, посмотрел на фотографию, сделанную в больнице.

— Вот, значит, какой я теперь.

— Нормально выглядишь, — сказала Олеся.

Он поднял на нее глаза.

— Ты серьезно?

— Нет. Но документ получился приличный.

Он усмехнулся.

Это была первая настоящая усмешка за всё время. Короткая, живая. Олеся запомнила ее.

Мирон Павлович разрешил выписку еще через неделю.

К этому времени Олеся договорилась с хозяйкой квартиры. Раньше она снимала одну комнату в двухкомнатной квартире. Теперь попросила снять обе. Хозяйка была женщиной практичной, лишних вопросов не задавала, только назвала сумму.

Вещей у Тараса почти не было. Больничная пижама осталась на кровати. Из личного — документы, тетрадь с записями, книга, которую подарила Галина, и новые ботинки, купленные Олесей, потому что старые выбросили еще в приемном.

В коридоре Галина ждала их у поста.

— Тарас Миронович, — сказала она и протянула сверток. — Это вам от отделения.

Он развернул бумагу.

Внутри лежала старая потрепанная книга по занимательной физике.

— У нас в сестринской давно лежала, никто не знал чья, — пояснила Галина. — Вы же инженер. Может, пригодится.

Тарас держал книгу осторожно, почти бережно.

— Спасибо, — сказал он. — Правда.

Галина кивнула и быстро ушла, будто боялась, что если задержится, неловкость станет слишком заметной.

У выхода из больницы Тарас остановился. Несколько секунд просто стоял у двери. Потом шагнул наружу.

На улице был декабрь. Морозный воздух, сухой снег, серое небо. Он поднял лицо, зажмурился.

— Холодно, — сказал он.

— Зимой здесь всегда так.

— Помню, — тихо ответил он. — Зиму помню.

Они пошли к остановке. Тарас шел медленнее, чем Олеся. После больницы нога еще не слушалась до конца. Но он шел сам, без опоры. Олеся не поддерживала его, не торопила. Просто шла рядом.

У служебного входа стоял Максим Степанович с сигаретой. Он посмотрел на них. На Олесю. На Тараса. Потом снова на Олесю.

Она кивнула.

Он ответил коротким кивком.

Без слов.

Этого оказалось достаточно.

Первые недели дома были странными. Не плохими. Именно странными.

Они оба привыкли жить в одиночестве. Олеся — в своей собранной, сдержанной тишине. Тарас — в многолетнем отсутствии постоянного места. Теперь им нужно было учиться существовать в одной квартире, на одной кухне, слышать шаги друг друга за стеной, не воспринимать чужое присутствие как вторжение.

Они вставали рано. Пили чай на маленькой кухне. Иногда разговаривали. Иногда молчали. И молчание постепенно переставало быть неловким…