Я пришёл на выпускной в платье рядом со своим парнем, и вечер сразу пошёл не так, как ожидали остальные

Мама швырнула на стол мой телефон так, что он подпрыгнул на клеенке и с глухим стуком ударился о кружку с остывшим чаем.

— Это что? — спросила она тихо.

Когда мама говорила тихо, у меня всегда внутри что-то сжималось сильнее, чем от крика. В кухне пахло луком, мокрой тряпкой и утюгом — она гладила мне рубашку к выпускному, белую, с жестким воротником. Рубашка лежала на спинке стула, рукава свисали, как пустые руки.

На экране телефона было открыто школьное обсуждение. Я не сразу понял, что вижу, потому что глаза не хотели фокусироваться. Фотография. Я — в примерочной у тети Лены, в темно-синем платье до колен. Платье с мягкими складками, которое я примерял не для шутки, не для вызова, не для того, чтобы «покрасоваться». Я примерял его, потому что давно хотел хоть раз выйти из дома таким, каким чувствовал себя внутри в те дни, когда сил скрываться уже не оставалось. Рядом на фото был Ваня, мой парень. Он поправлял мне молнию на спине, и его лицо было таким сосредоточенным, бережным, что от этой детали мне стало больнее всего.

Поверх фотографии кто-то крупно написал: «КОРОЛЕВА ВЫПУСКА И ЕЁ ПРИНЦЕССА».

Ниже шли сообщения. Смеющиеся смайлики. «Соловей, ты зал не перепутал?» «Платье у бабки снял?» «Ваня, держись, не урони невесту». Кто-то предложил скинуться на фату. Кто-то написал слово, которое я видел в школьных туалетах на стенах, выцарапанное ключами и маркерами. Кто-то отправил мою фотографию учительнице биологии со словами: «Пусть поставит ему пятерку за смелость».

Мама стояла напротив, в домашнем халате, с заколотыми на макушке волосами. На лбу у нее блестела испарина. Она только что пришла со второй смены из магазина, потом гладила мою рубашку, потом, видимо, услышала вибрацию телефона. Я оставил его на подоконнике, потому что больше не мог смотреть.

— Кто это снял? — спросила она.

У меня пересохло во рту.

— Не знаю.

— Не ври.

— Мам, я правда не знаю.

Она провела ладонью по лицу. Пальцы у нее пахли горячим утюгом и стиральным порошком.

— Завтра выпускной, Артем. Завтра. Ты понимаешь, что они тебя там сожрут?

Я сел на табурет, но тут же вскочил, потому что сидеть было невозможно. Колени дрожали, в животе стоял холодный ком.

— Я не собирался… — начал я и замолчал.

Я собирался. Уже две недели как собирался. Платье висело у тети Лены в мастерской под чехлом, выглаженное, отпаренное, с пришитой заново потайной молнией. Я купил к нему простые черные ботинки, не туфли, потому что на туфли не решился. Ваня сказал, что будет рядом, в строгом костюме, с темно-синей бабочкой в тон. Мы даже смеялись тогда, в мастерской, тихо, как воришки, пока тетя Лена, мамина подруга, стояла у зеркала с булавками в губах и делала вид, что ничего необычного не происходит.

— Ты не собирался что? — Мама смотрела на меня так, будто я стоял на краю крыши. — Позориться перед всей школой?

Слово ударило меня в грудь тупо и тяжело.

— Я не позорюсь.

— А как это называется?

— Это называется прийти на выпускной в том, в чем я хочу.

Она резко усмехнулась, но усмешка не получилась. Губы дрогнули.

— Хочешь? Артем, ты хоть представляешь, как люди разговаривают? Я сегодня в магазине полдня слушала, как две мамаши из вашей школы шептались у кассы. «Сын Коваленко, кажется, с мальчиком встречается». «А у Мельник дочь говорила, что кто-то из выпускников в платье придет». Они же не отстанут. Ни от тебя, ни от меня.

— Вот именно, — сказал я. — Они уже не отстают. Хоть в рубашке, хоть в платье.

Мама открыла рот, потом закрыла. На стене тихо тикали часы, у батареи сохли мои носки. Соседка сверху двигала стулом по полу, скребла ножками, как будто кто-то водил по нервам вилкой.

Телефон снова завибрировал. На экране всплыло сообщение от неизвестного номера: «Ещё раз выпендришься завтра — покажем видео директору. И мамочке твоей привет».

Я успел прочитать, прежде чем мама выхватила телефон.

— Какое видео? — Голос у нее сорвался…