Муж потребовал, чтобы Кира ушла из дома, но её вчерашний визит в банк изменил все его планы

Имя Марины он, конечно, помнил: оно прозвучало тогда в гостиной и осталось в банковской выписке. Но Богдан детям с тех пор твердил по телефону одно и то же. Марина — это бывшая сослуживица, никакой женщины у него нет.

Он живет один, снимает однушку, пока все уляжется. Кирилл, как и София, наполовину хотел этому верить. Поехал по адресу, который дал отец.

Адрес оказался незнакомым. Это была не папина холостяцкая квартира, как Богдан представлял ее детям. Это был чужой ухоженный дом, чужой подъезд, чужой коврик у двери. Дверь открыла женщина.

Не молоденькая, не красавица, обычная женщина лет пятидесяти, в фартуке, с полотенцем в руках. И эта женщина, увидев Кирилла, очень тепло, по-домашнему сказала: «О, Кирюша, проходи. Папа в комнате. Я как раз пельмени поставила, ты же любишь». Кирилл ничего ей не сказал. Прошел в комнату.

Постоял там минуту. Потом развернулся и уехал. Богдан кричал ему вслед в подъезде, что-то объяснял, обещал перезвонить и все рассказать.

Кирилл не обернулся. Дома он долго не заходил на кухню. Сидел у себя.

Потом все-таки вышел. Прошел к холодильнику, налил себе сок. Оксана сидела за столом, чистила картошку.

Не подняла глаз, не спросила, как прошёл его вечер. Кирилл постоял у окна со стаканом. Потом сказал тихо, не глядя на мать: «Мам».

«Да, Кир». — «Он у неё уже живёт. У этой Марины. У неё дом. Она пельмени мне поставила». Оксана продолжала чистить картошку.

Только пальцы у нее на секунду остановились, а потом снова заработали ровно. «Знаю, сынок». Кирилл молчал еще долго.

Потом сказал еще тише: «Мам, прости меня». Оксана тогда отложила нож. Вытерла руки полотенцем.

Подошла к сыну сзади и осторожно, очень осторожно положила обе ладони ему на плечи. Кирилл не повернулся. Он только опустил голову.

«Кир, — сказала Оксана, — ты ребёнок. Ты не виноват. Виноват тот, кто использует ребенка. А то, что ты тогда сказал в гостиной, это не твои слова были, сынок. Ты их просто повторил. Я это поняла ещё тогда». Кирилл кивнул. Очень коротко.

И всё. Он не разрыдался, как София. Мальчишки так не умеют.

Но Оксана почувствовала ладонями, как в нем что-то отпустило. Постепенно стали выясняться и другие подробности. То ли сами всплыли, то ли выяснились через адвоката, то ли через знакомых.

Оказалось, например, что Богдан обещал Кириллу часть денег от продажи квартиры, мол, поможет ему с машиной, когда вырастет. А Софии он говорил совсем другое. Софии он по секрету говорил, что все оставит ей, потому что Кирилл — парень и сам справится, а она — дочь, и всё должно достаться ей.

Каждому он рассказал свою сказку. Каждому пообещал свою конфету. И ни одной из этих обещанных конфет на самом деле в его кармане не было.

Когда дети случайно сложили эти две истории вместе, они даже не сразу поняли. Сидели на кухне, сравнивали слова, и у обоих было такое лицо, будто они смотрят на знакомого человека и впервые видят его в полный рост. Затяжного судебного разбирательства не было.

Павел Андреевич вел дело спокойно и без шума. Богдан пробовал бодаться через своего адвоката, пытался представить, что Оксана все подстроила, что банк ошибся, что Марина действительно по работе. Но бумаги были бумагами.

Доверенности были отозваны вовремя. Перевод был остановлен вовремя. То, что Кирилл увидел у Марининой двери, оказалось некстати красноречивым.

При разделе имущества суд учёл долю Оксаны, её подтверждённые вложения и попытку Богдана вывести семейные средства на счёт третьего лица. В итоге квартира осталась за Оксаной. Кирилл и София сами решили остаться с матерью, и их желание учли…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇