Муж провёл всю ночь у любовницы. Под утро он тихо вернулся домой, прокрался в спальню — и схватился за сердце….

мама умерла. Час назад. Не приходя в сознание.

Елена медленно опустилась на стул.

Смерть оглушает даже тогда, когда умирает человек, который не был к тебе добр.

— Мне жаль, Виктор.

— Ты приедешь?

В его голосе была такая отчаянная надежда, что сердце на мгновение сжалось.

— На похороны — да. Наверное. Мне нужно подумать.

— Она была бабушкой Марины.

— Я позвоню завтра, — сказала Елена. — Держись.

Она положила трубку.

— Умерла? — одними губами спросила Марина.

Елена кивнула.

— Я поеду к папе, — сказала дочь, уже вставая. — Он там совсем один.

— Поезжай завтра утром, — тихо сказала Вера. — Сейчас поздно. И будь осторожна. Горе делает людей непредсказуемыми.

За окном окончательно стемнело. Маленькую кухню наполнила тишина. Где-то тикали часы, давно потерявшие голос кукушки.

Три женщины сидели рядом и понимали: старая жизнь закончилась. Новая еще не началась. Но впервые за долгое время она хотя бы могла быть их собственной.

Марина добралась до родительского дома ближе к позднему вечеру.

Обычно коттедж сиял окнами, как большой корабль в темноте, но теперь стоял почти черной глыбой среди мокрого сада. Только наверху, в кабинете отца, горел тусклый желтоватый свет.

Она открыла калитку своим ключом. Петли жалобно скрипнули, и в ночной тишине этот звук показался слишком громким. Дорожки во дворе были усыпаны мокрыми листьями. Садом явно давно никто не занимался.

Внутри было зябко. Дом, прежде такой вылизанный, теплый и самодовольный, теперь будто выдохся. От стен тянуло сыростью, в коридорах стояла тяжелая неподвижность.

Марина не стала разуваться. Быстро поднялась по лестнице и остановилась у приоткрытой двери кабинета.

Отец сидел за массивным столом, опустив лоб на сложенные руки. Перед ним стояла почти пустая бутылка коньяка и стакан, мутный от отпечатков пальцев. В пепельнице тлела забытая сигарета, длинный столбик пепла вот-вот должен был упасть.

— Папа?

Виктор медленно поднял голову.

Марина с трудом сдержала вздох. За сутки он словно состарился на десять лет. Красные воспаленные глаза, темные провалы под ними, серая щетина на подбородке, которую он обычно не позволял себе даже в выходной.

— Маринка, — сказал он хрипло. — Приехала?

— Конечно, приехала. Ты же мой отец.

Она подошла и обняла его за плечи. От дорогого свитера пахло табаком, алкоголем и тем больничным запахом, который въедается в одежду после коридоров, где ждут плохих новостей.

— Она умерла, — сказал Виктор, глядя куда-то мимо дочери. — Мама умерла.

— Я знаю. Мама сказала.

— Как она?

— Мама? Плохо. Нормально. Не знаю.

Марина села напротив, налила себе воды из графина. Руки у нее дрожали.

— Она у бабушки Веры. Они помирились.

Виктор издал странный звук — то ли смешок, то ли короткий всхлип.

— Помирились… Кто-то мирится, а у нас с ней, похоже, все кончено.

Он потянулся к бутылке, но рука соскользнула и задела стакан. Тот покатился по столу, чудом не упав на пол.

— Пап, хватит.

Марина мягко, но твердо отвела его руку.

— Сейчас тебе нельзя. Завтра дел будет столько, что ты должен соображать. Больница, документы, похороны. Ты уже кому-нибудь звонил?

— Нет. Не могу. В голове пусто.

Марина глубоко вдохнула.

Ей было всего двадцать, но в эту минуту она поняла: взрослость не приходит по возрасту. Она падает на плечи в тот момент, когда рядом ломается человек, который казался сильным.

— Я помогу, — сказала она, доставая телефон. — Скажи только, где хоронить.

— Рядом с отцом, — глухо ответил Виктор. — Место давно подготовлено. Мама сама говорила: хочу к нему.

Он замолчал, уставившись в стену.

— Знаешь, что она сказала мне за неделю до этого? — вдруг быстро заговорил он. — Позвонила и сказала: «Витя, ты губишь себя. И семью губишь. Остановись, пока еще можно». А я отмахнулся. Сказал, чтобы не лезла. Подумал: старость, нервы, ничего не понимает.

Он провел рукой по лицу.

— А она понимала. Лучше всех.

Слеза скатилась по его щеке и застряла в щетине.

— Я виноват, Марина. Перед ней. Перед твоей матерью. Перед тобой. Я всю жизнь думал только о себе. Строил из себя хозяина мира. А теперь сижу в пустом доме, и некому даже воды подать.

Марина подошла, взяла его за руку. Ладонь у него была горячей и влажной.

— Ты не один. Я здесь.

— Ты тоже уйдешь, — сказал он. — Как Елена. Все уходят. Потому что рядом со мной невозможно дышать. Я все отравляю.

Марина не нашлась, что ответить.

Потому что часть ее понимала: он говорит правду.

— Давай ты попробуешь лечь.

— Не могу. Закрываю глаза и вижу ее. Мамино лицо. Эти трубки. Я не могу.

— Тогда просто посидим. Я не уйду.

Они сидели молча.

Внизу старые часы гулко отбивали время. Час. Два. Три.

За окнами ветер бил ветками по стеклу. Где-то далеко мать Марины, вероятно, спала в комнате своего детства, впервые за много лет рядом с собственной матерью. А здесь, в большом холодном доме, отец и дочь пытались пережить ночь, которая никак не хотела заканчиваться.

Похороны Раисы Михайловны состоялись через три дня.

Погода словно решила подчеркнуть тяжесть этого дня. С неба валил мокрый снег — крупный, липкий, тяжелый. Он оседал на черных зонтах, на глинистой земле, на темных пальто и сразу превращался в грязную воду под ногами.

Людей пришло немного. Несколько соседок, помнивших Раису еще властной и энергичной. Пара бывших коллег, с которыми она когда-то работала и которых, по слухам, держала в железной дисциплине. Дальний родственник, которого Виктор едва узнал.

И Елена.

Виктор не был уверен, что она придет. Когда он увидел ее у входа на кладбище, дыхание на мгновение сбилось.

Она стояла чуть в стороне, в строгом черном пальто, под темным зонтом. Лицо бледное, спокойное, закрытое. Их взгляды встретились. Елена слегка кивнула.

Это не было ни приветствием, ни прощением.

Это означало только одно: я здесь, потому что так правильно. Потому что она была бабушкой моей дочери.

Во время короткого обряда голос священнослужителя тонул в ветре и криках птиц. Марина стояла между родителями — живой мост между двумя берегами, которые уже не сходились. Одной рукой она поддерживала отца, другой искала глазами мать.

Когда гроб начали опускать, Виктор бросил первую горсть земли. Рука у него дрожала так сильно, что мокрая глина рассыпалась, почти не долетев до ямы.

Он смотрел на крышку гроба и не мог поверить, что там лежит его мать. Женщина, которая была его судьей, опорой, мучителем и последней крепостью. Он не успел попросить у нее прощения. Не успел признать, что она многое видела верно. Теперь говорить было не с кем.

Только холодный камень, мокрый снег и земля.

Поминки проходили в небольшом зале неподалеку.

Марина организовала все спокойно и безупречно: простая еда, тихая музыка, никаких лишних людей. Елена сидела на краю стола и почти не притрагивалась к тарелке.

Она чувствовала на себе взгляды. Люди шептались, прикрывая рты ладонями. Смотрели то на нее, то на Виктора. В таких кругах новости расходятся быстро. Уже многие знали, что Громовы разъехались. Знали про измены. Про скандал. Про то, что Елена наконец ушла.

Когда гости стали расходиться, Виктор подошел к ней.

От него пахло дорогим одеколоном и безнадежностью.

— Спасибо, что пришла, Лена. Я не думал, что ты…

— Она была бабушкой Марины, — ответила Елена сухо. — Я пришла ради дочери.

— Понимаю. Нам нужно поговорить.

— Не здесь.

— Когда?