Муж решил поселить всю свою родню в моём доме, не подозревая, что я уже знаю, кому звонить

Она работала до глубокой ночи, но мысли всё равно возвращались домой. К её постели. К горшку на документах. К руке свекрови, занесённой для удара. Под утро Леся уснула на офисном диване, укрывшись старым пледом, который держала на случай авралов.

Разбудил её звонок Павла. Было семь утра.

— Ты где? — в его голосе звучала тревога и раздражение. — Я проснулся, тебя нет. Мама волнуется.

Леся закрыла глаза. Не «я волнуюсь». Мама. Даже сейчас.

— Я в офисе. Работала.

— Ты ночевала на работе? Это ненормально. Возвращайся домой.

— У меня больше нет дома, Павел. Ты вчера очень убедительно это показал.

— Перестань драматизировать. Мы же всё решили.

— Нет. Ты решил. Твоя мать решила. Я только поняла, что мне придётся защищаться.

В трубке повисло молчание. Потом Павел заговорил тише:

— Приезжай. Давай поговорим без мамы. Пожалуйста.

Леся колебалась. Разговор был нужен, но она уже знала: он будет давить на жалость, на семейный долг, на её привычку сглаживать острые углы.

Леся почти видела, как он стоит где-нибудь в коридоре, оглядывается на закрытую дверь кухни или гостиной и понижает голос, чтобы мать не услышала лишнего. Ему было страшно не потерять жену — ему было страшно, что ситуация вышла из-под контроля. Это понимание неприятно кольнуло: даже теперь центром его тревоги оставалась не она, а неудобство, которое она создала своим сопротивлением.

— Через час буду. Но если твоя мать снова начнёт меня унижать, я уеду. И дальше разговаривать будем уже через суд.

— Она не будет, — поспешил Павел. — Обещаю.

Когда Леся подъехала, во дворе кипела показная уборка. Тарас и Мирон разбирали мангал. Павел подметал террасу. Галина Ивановна сидела в кресле, как командир на наблюдательном пункте, и распоряжалась. Значит, её слова подействовали. Но Леся не питала иллюзий: это был не порядок, а временная маска, надетая для переговоров…