Муж решил выгнать меня из дома прямо в день моего рождения. Сюрприз, который ждал его и всю его семью секунду спустя

— начал он, повысив голос, чтобы его слышала даже Светлана, жующая в углу салат. — С днём рождения тебя, дорогая моя! Тридцать три — красивое число, рубеж. А на рубеже принято принимать судьбоносные решения.

Он протянул ей плотный белый конверт. Катя взяла его, ощутив странную, знакомую тяжесть. Не та, что от денег, а та, что от предательства. Семья затаила дыхание. Светлана отложила вилку. Елена улыбалась впервые за вечер по-настоящему ненатужно, а с неприкрытым злорадством.

Катя медленно вскрыла конверт. Внутри были не билеты на курорт и не ювелирные украшения. Там лежали две пачки бумаги, перевязанные красной ленточкой. Сверху лежало уведомление. Она развернула его. Скупые формальные строки. Исковое заявление о расторжении брака. И следом — соглашение о разделе совместно нажитого имущества.

Имущество. Ипотечная квартира, где она сделала ремонт на свои деньги, пока он искал инвесторов; где она оплачивала коммунальные счета, пока он покупал себе новые часы, чтобы соответствовать статусу.

Катя подняла глаза. В них не было слёз. Не было боли, которую он, несомненно, ожидал. Была только ледяная, абсолютная пустота, за которой начинался холодный стальной расчёт.

— Отлично, — сказала она тихо, но в этой тишине было больше веса, чем в громогласном тосте Стаса.

Он явно ждал драмы, рыданий, униженной мольбы. Вместо этого он получил спокойствие, которое его взбесило.

— Что?! Отлично?! — рявкнул он, сбросив маску добродушного поздравителя. — Ты должна рыдать, дура! Должна благодарить меня за то, что я не затягивал! А теперь слушай внимательно.

Он сделал шаг вперед, его лицо исказилось от презрения, которое он, видимо, копил годами.

— С днем рождения, жёнушка. Это твой подарок. А теперь пошла вон из моей квартиры! — Он выделил слово «моей» с особым, отвратительным нажимом.

Елена тут же подхватила, торжествующе вскинув руки:

— Правильно, сынок! Давно пора. А то прицепилась, как банный лист. Думала, что твои копеечные консультации — это вклад. Пыль! Ты никогда не была ему ровней, Катя. Он менеджер. Он скоро будет директором. А ты кто? Посредственность.

Светлана, хихикая, кивнула:

— Мы его от тебя освобождаем, Катюша. Радуйся. Он тебе такой шанс дает — уйти тихо.

Катя продолжала стоять, сжимая бумаги. Внутри нее не просто рушился мир, там включался механизм. Она смотрела на них, на его заплывшее от самодовольства лицо. На злые, торжествующие глаза матери. На сестру, которая всегда завидовала ее спокойствию.

Все ее годы, потраченные на Стаса, на поддержку его иллюзорных проектов, на терпение его бесконечных завышенных амбиций, на погашение мелких долгов, о которых он даже не догадывался… Все это пронеслось в ее голове, как неправильно составленный отчет.

Он был уверен. Он знал, что квартира куплена на его имя, хотя первоначальный взнос, о котором он предпочитал не вспоминать, внесла ее бабушка. Он был уверен, что ее финансовое положение, хотя и стабильное, не сравнится с его будущей карьерой в строительном бизнесе, а значит, она уйдет ни с чем. Он хотел видеть в ее глазах страх, который должен был быть там, но его не было.

Она опустила взгляд на бумаги, затем подняла его снова, и уголки ее губ дрогнули. Нет печали. Она начала смеяться. Сначала тихо, потом громче, заливисто, и в этом смехе не было ни капли истерики. Это был холодный, страшный, совершенно неуместный смех.

Семья Стаса замерла. Их торжество застыло на лицах.

— Чего ты ржешь?!