Соседи крутили пальцем у виска, когда я забрал самого слабого щенка алабая. Сюрприз, который ждал их спустя полгода
Базар в райцентре работал по субботам. Не тот базар, что в Киеве, с рядами, навесами и ценниками. Здесь всё проще.
Три десятка машин вдоль дороги, расстеленные на земле тряпки с запчастями, бабушки с банками варенья. И мужчины с сигаретами в зубах, торгующие всем подряд — от гвоздей до кроличьих шкурок. Серик приехал за помпой для старого позашляховика.
Старая помпа потекла ещё в октябре. Он перематывал её изолентой, подкладывал прокладки, вырезанные из старой камеры. Деталь держалась.
Но зима на носу, и если помпа встанет окончательно, машина превратится в мёртвое железо. А без авто до райцентра 32 километра по степи. Помпу нашёл у дяди Володи, местного запчастника.
«Двадцать пять», — сказал Володя, ковыряя ногтем ржавчину на детали. «Двадцать», — коротко ответил Серик. «Двадцать пять, последняя цена.
Другой до весны не будет». Серик знал, что Володя не врёт. Он вздохнул и полез в карман.
Деньги были завернуты в старую газету. Три купюры по десять гривен, мятые, пополам сложенные. Зарплата за полмесяца тяжёлой работы.
Он уже протянул руку, когда внезапно услышал звук. Это был ни лай, ни скулёж, а что-то среднее. Хриплый, сдавленный стон, будто кто-то пытался дышать через тряпку.
Серик повернул голову в сторону звука. За последним рядом, там, где базар заканчивался и начинался пустырь, к железному столбу была привязана собака. Серик даже не сразу понял, что это собака.
Рёбра проступали так чётко, что можно было пересчитать каждое. Шкура висела на них, как мокрая и тяжелая мешковина. Шерсть, грязно-бурая, свалявшаяся в колтуны, была местами содрана до розовой кожи.
Одно ухо было разорвано почти пополам, неровным рваным зигзагом. На левом боку виднелись круглые, аккуратные следы ожогов. Маленькие и совершенно одинаковые.
Серик отлично знал, что оставляет такие следы — прижженная сигарета. Пёс лежал на боку, почти не двигаясь. Глаза были открыты, но мутные, затянутые серой плёнкой.
Только грудная клетка ходила вверх-вниз, очень медленно, тяжело и с присвистом. Рядом на перевёрнутом ведре сидел мужчина. У него было красное лицо, мятая кепка и старая куртка.
Между ног мужчины стояла початая бутылка. Серик подошёл и тихо спросил: «Твоя? А чья? Что с ней?». «Сдыхает», — мужчина равнодушно затянулся сигаретой.
«Забирай, если хочешь. Десятку гривен дашь и забирай. Для боёв псина уже не годится».
Серик внимательно посмотрел на пса. Пёс не смотрел на него в ответ, его взгляд был устремлен в землю. «Алабай?» — уточнил Серик.
«Алабай, причём чистый. Три года назад сорок тысяч стоил. Провел пятнадцать боёв, а потом всё.
Сломался окончательно. Теперь это совершенно бесполезная тварь». Мужчина презрительно сплюнул.
«Давай десятку, и он твой. Или я его прямо тут оставлю. До завтра он всё равно подохнет».
Серик стоял и напряженно думал. Он думал о помпе и о том, что настоящая зима начнется через три недели. О том, что Ержан каждое утро кашляет, и с каждым месяцем кашель становится всё глубже.
О том, что в кармане у него ровно тридцать гривен, и двадцать пять из них уже мысленно отданы за помпу. О том, что у него в доме живет мальчик, который не разговаривает, не улыбается и не выходит дальше крыльца. А потом Серик присел навпочіпки рядом с псом и медленно протянул руку.
Он сделал это ладонью вверх, без резких движений. Просто положил руку на землю рядом с животным. Пёс не шевельнулся.
Но глаза, мутные и полумёртвые, вдруг сдвинулись. Зрачки сначала нашли руку, а потом поднялись выше и нашли лицо человека. Серик потом так и не мог объяснить, что именно он увидел в этих глазах.
В них не было ни мольбы, ни страха, ни надежды. Как будто пёс спрашивал не «забери меня», а просто «ты тоже собираешься ударить?». Серик молча достал газету с деньгами.
Он отсчитал десять гривен и положил мужчине на ведро. «Верёвку можешь оставить». Мужчина хмыкнул, забрал деньги и ушёл, даже не оглядываясь.
Серик бережно поднял пса. Это было совсем не сложно: алабай, который должен весить 60-70 килограммов, весил от силы 30. Под руками ощущались одни кости и висящая шкура.
Серик нёс его через весь базар на руках, прижимая к груди, как ребёнка. Люди удивленно смотрели им вслед. «Серик, ты чего удумал?»
