Одинокая пенсионерка всю зиму выхаживала раненого хищника. Сюрприз, который ждал ее у порога
«Да не кинется он, прикормленный, вон у бабки на цепи почти». При слове «цепи» Прасковья Ильинична почувствовала такую ярость, что даже мороз словно отступил.
«На цепи у тебя мозги, сопляк!» — выкрикнула она. Петька глянул на неё с бешенством. «Заткнись, старая, открывай, заберём, что надо, и всё, а то хуже будет».
Она посмотрела на него так спокойно, что его лицо ещё больше перекосилось. «А хуже тебе уже некуда, раз в такую ночь пошёл старуху грабить». Он рванул калитку, но та дёрнулась и не открылась.
С осени Прасковья Ильинична ставила дополнительную железную скобу, как раз на случай, если кто-нибудь из чужих начнёт дергать. Петька выругался. «Открывай», — сказал он с угрозой.
Волк издал низкий глухой звук, не рык даже, а предупреждение. Гришка отступил на полшага. «Петь, ну его, пойдём, сдурела бабка, сожрёт ещё».
Но Петьке теперь уже нужно было доказать самому себе, что он не испугался ни старухи, ни зверя. Он наклонился, схватил из сугроба замёрзшую палку и шагнул к волку. Прасковья Ильинична даже крикнуть не успела.
Всё произошло мгновенно. Волк не бросился вперёд, как бросается разъярённый пёс, он просто переместился. Вот он стоял у калитки, а вот уже оказался чуть в стороне между людьми и домом.
Без лишнего движения, без суеты, без лишнего шума. Метель едва не скрыла этот рывок. Только когда Петька замахнулся палкой, волк коротко, страшно оскалился, и в ту же секунду Петька попятился сам.
Палка выпала в снег. Гришка ругнулся, схватил друга за рукав: «Пошли отсюда, я тебе говорю». Но Петька, отступая, вдруг закричал в сторону дороги: «Фёдор Семёныч, эй, иди сюда, тут он!»
Прасковья Ильинична похолодела. Так вот оно что: эти двое пришли не просто красть. Они пришли, зная, что где-то рядом охотник.
Может, сами его притащили, а может, по пути встретили. Может, хотели сразу двух зайцев убить: и денег у старухи взять, и волка сдать ему. В голове у неё всё выстроилось за секунду.
И действительно, из белой метели чуть дальше за дорогой проступила третья фигура. Ниже ростом, но шире в плечах, с ружьём за спиной. Фёдор Семёныч шёл осторожно, тяжело пробивая сапогами снег, и лицо у него было мрачное, сосредоточенное.
Не пьяное. Значит, всё это с самого начала было не случайностью. «Паша, отойди от зверя», — приказал он.
Прасковья Ильинична выпрямилась, насколько позволяла спина. «Не смей!» Семёныч остановился у дороги и прищурился сквозь снег.
«Я ж говорил, добром не кончится. Сегодня к тебе, завтра к другим. Пока не поздно, пристрелю».
Волк стоял по-прежнему между людьми и двором. Правая, когда-то раненая лапа, была чуть выставлена вперёд. Голова опущена низко, глаза горели не ярко, а глухо.
Так смотрят не тогда, когда хотят напасть, а тогда, когда готовы не отступить. Прасковья Ильинична шагнула вперёд. «Не позволю!»
Фёдор Семёныч глянул на неё с досадой: «Паша, уйди в дом, ты не понимаешь». «Это ты не понимаешь!» — ответила она. Петька, чуть придя в себя после испуга, снова осмелел: «Да стреляй уже, чего ждать?»
Прасковья Ильинична резко повернулась к нему. «Тебя бы так в снегу на убой поставить!» Фёдор Семёныч снял ружьё с плеча: «Всё, кончайте балаган».
И тут случилось то, чего никто из них не ожидал. Волк вдруг ни вперёд рванул, ни на охотника, ни на Петьку, ни на Гришку. Он метнулся к самой Прасковье Ильиничне.
Старуха ахнула, не успев даже отшатнуться. Огромное серое тело ударило её в бок, но не клыками, не лапами, а всем весом толкая назад к стене сарая. Она полетела в снег, больно ударилась бедром о занесённую дровницу, и в ту же секунду раздался выстрел.
Пуля ударила не туда, где только что стояла старуха, а в дерево воротного столба. Щепки брызнули в снег. Прасковья Ильинична на секунду оглохла, в ушах звенело, в глазах поплыло.
Волк стоял прямо над ней, боком к дороге, морда развернута к людям, вся спина напряжена до последней шерстинки. Он только что сбил её с линии выстрела. Семёныч сам понял это не сразу: ружьё дёрнулось у него в руках, и он выругался.
Петька, побледнев, заорал: «Ты чего, старого? Ты её чуть не уложил!» «Заткнись!» — Фёдор Семёныч перехватил ружьё удобнее.
Прасковья Ильинична, лёжа в снегу, вдруг увидела, как по боку волка темнеет пятно. Не от старой раны, а новая: пуля всё же зацепила его. У неё внутри что-то оборвалось.
«Нет!» — крикнула она. Она попыталась подняться, но бедро прострелило такой болью, что на секунду потемнело в глазах. Волк, будто почувствовав это, ещё плотнее перекрыл её своим телом.
Петька начал пятиться: «Семёныч, давай быстрее!» Но у охотника на лице вдруг появилось странное выражение. Он видел перед собой уже не просто волка, он видел зверя, который не кидается, не уходит и не отступает, а закрывает собой человека от ружья.
И это ломало всю привычную картину мира, в которой волк должен был быть лишь опасностью, а человек — правотой. Прасковья Ильинична заорала, срывая голос: «Пошли вон отсюда, все трое пошли вон!» Метель рвала слова на куски, но в них было столько ярости, что даже Петька отступил ещё на шаг.
И тут Гришка, который до этого всё время держался сзади, сделал самую подлую вещь, на какую только был способен. Он обежал калитку сбоку, метнулся к поленнице и попытался пролезть во двор через заваленный снегом лаз, где летом обычно таскали дрова. Прасковья Ильинична увидела это первой.
«Ах ты, мразь!» — крикнула она. Волк тоже увидел, и его рывок был молниеносным. Гришка только успел поставить ногу на нижнее бревно, когда серое тело налетело на него сбоку.
Не в горло, не смертельно. Волк ударил грудью и лапами, сбивая человека с ног в снег. Гришка заорал так пронзительно, что даже ветер на секунду будто стих.
Волк вцепился клыками не в шею, а в рукав куртки и дёрнул вниз. Гришка покатился с поленницы прямо в сугроб, потеряв шапку и одну рукавицу. Петька выматерился и бросился к нему.
Фёдор Семёныч вскинул ружьё, но теперь стрелять было поздно. Всё смешалось: люди, снег, волк, дрова. Прасковья Ильинична, опираясь на сарай, кое-как поднялась.
Боль отдавала в поясницу и ногу, но злость держала крепче любого лекарства. «Ещё шаг во двор сделаете — всех прокляну, ироды!» Петька поднял Гришку за воротник.
Тот визжал не своим голосом, хватаясь за рукав. На куртке темнели длинные полосы, но крови почти не было. Волк нарочно не рвал глубоко, только остановил.
Петька закричал: «Он мне брата убьёт!» «Какой он тебе брат, дурень, это Гришка!» — рявкнула старуха, сама не понимая, откуда в такой миг нашлись силы на это нелепое замечание. Но в деревенском ужасе, в морозе, в пороховом дыме и снежной каше даже это прозвучало страшно живо и по-настоящему.
Фёдор Семёныч медленно опустил ствол. «Паша, убери зверя!» — крикнул он, будто она могла его убрать, как собаку с цепи. Прасковья Ильинична тяжело дышала и смотрела только на волка.
По боку у него всё сильнее растекалась тёмная влага. Но он не уходил, не смотрел на свою рану, только следил за каждым движением людей. И тогда она сказала тихо, не для тех, кто стоял у калитки, а для него:
