Одинокая пенсионерка всю зиму выхаживала раненого хищника. Сюрприз, который ждал ее у порога
— спросила она, и волк медленно моргнул. С тех пор он стал приходить не только за едой.
Иногда просто появлялся у сарая, садился и слушал, как в доме потрескивают дрова. Иногда обходил двор по кругу, принюхивался к ветру, а потом исчезал в темноте. Однажды Прасковья Ильинична увидела, как он отогнал от курятника двух бродячих собак, что давно крутились по деревне и подворовывали, где что плохо лежит.
Волк даже не кинулся на них, просто вышел из-за поленницы, и собаки, поджав хвосты, умчались так, будто за ними гналась сама смерть. Этого старуха никому не рассказала, потому что и без того чувствовала, как деревня сгущается вокруг ее тайны. Федор Семенович несколько раз проходил мимо слишком медленно.
Виталька специально заглядывал во двор. А как-то на оптовом складе за мукой она слышала, как две женщины шептались у магазина, что старая совсем с катушек съехала, раз волка прикармливает, и что добром это не кончится. Прасковья Ильинична слушала и молчала.
Но внутри тревога росла. Особенно после того, как в соседнем селе кто-то зарезал телку, и вину почему-то сразу свалили на волков. Никто ничего толком не знал.
Может, собаки задрали, а может, сам хозяин напился и не закрыл хлев. Но слово уже полетело: волки. А раз волки, значит, Федор Семенович снова пойдет в лес с ружьем, злой, важный и уверенный, что делает большое полезное дело.
В тот день Прасковья Ильинична весь вечер не находила себе места. Подбрасывала в печь дрова, проверяла засов, смотрела в окно. Даже Дымка чувствовала ее беспокойство и вместо привычного ворчания тихо сидела у ног.
Ночь накрыла деревню быстро. Сначала ветер пошел низом, завыл в щелях сарая, заскрипел воротами. Потом повалил снег.
Не красивый и тихий, а колючий, злой, метельный. Такой снег слепит глаза даже в темноте и забивает рот, если повернешься лицом к ветру. Прасковья Ильинична вышла только раз, чтобы закрыть покрепче заслонку у колодца.
Волк в такую ночь мог и не прийти, но он пришел. Она увидела его уже поздно, когда метель заволокла весь двор, и фонарь у крыльца едва пробивал белую муть на несколько шагов. Волк стоял не у сарая, а ближе, почти у самой калитки.
Стоял неподвижно и смотрел не на дом, а куда-то в сторону дороги. Прасковья Ильинична открыла дверь и сразу ощутила, что во дворе есть что-то не так. Обычно в такую непогоду слышно только ветер, но сейчас сквозь вой метели долетал еще какой-то звук.
Глухой, словно снег с хрустом сдавливали тяжелые сапоги. Не одни, сразу двое или трое. Волк повернул голову к ней и тихо, почти неслышно рыкнул.
У Прасковьи Ильиничны по спине прошел холод, не имеющий отношения к морозу. «Кто там?» — она сказала это в темноту, хотя уже понимала, что ответа не будет. И в этот момент из белой каши у дороги проступили две человеческие фигуры.
Сначала Прасковья Ильинична не поняла, кто именно стоит у калитки. Метель рвала очертания, бросала снег в лицо, превращала людей в расплывчатые черные столбы. Но потом один из них поднял руку, прикрывая глаза от ветра, и она узнала походку.
Это был Петька Зорин. Сын покойного Мишки Зорина, того самого, который еще в девяностые умудрился спиться так быстро, будто всю жизнь к этому готовился. Петька пошел в него не лицом, а нутром.
Был молодой, крепкий, плечистый, но взгляд у него всегда был какой-то сальный, ищущий, словно человек и слово говорит не за тем, чтобы поговорить, а чтобы заранее выбрать удобный момент для гадости. Второй оказался Гришкой Ломовым, племянником Витальки, таким же деревенским бездельником, только хитрее и трусливее. Эти двое последние полгода крутились возле чужих дворов чаще, чем возле своих.
То бензин у кого-то исчезнет, то железо с заброшенного сарая, то запчасти от старого трактора. Все всё понимали, но поймать их за руку не удавалось. Прасковья Ильинична сразу насторожилась.
«И чего вас носит в такую погоду?» — спросила она. Петька сделал еще шаг и ухмыльнулся, но ухмылка вышла злой и косой. «Да вот, баб Паш, думали зайдем, проверим, как ты тут: слышим, на краю деревни одна живешь, мало ли, помощь нужна».
От слова «помощь» у Прасковьи Ильиничны внутри словно кусок льда перевернулся. «Не нужна мне помощь, идите отсюда», — твердо ответила она. Гришка шмыгнул носом и засмеялся через шарф: «Какая ты бабка неласковая, мы ж по-доброму».
Прасковья Ильинична в жизни немало повидала людей, которые сначала говорят по-доброму. И всякий раз после таких слов стоило крепче держать кошелек, закрывать двери и не поворачиваться спиной. Она сильнее сжала рукой косяк.
«Поздно уже, идите к своим матерям по-доброму». Петька перестал ухмыляться. «Ты, старая, не заговаривайся, мы не в гости пришли».
Она молчала. Он шагнул ближе к калитке, и из-под расстегнутой куртки блеснуло горлышко бутылки. «Слышь, баб Паш, нам сказали, у тебя в избе деньги есть: пенсию копишь, настойка имеется, и мешок муки новой вчера брала».
«А ещё говорят, ты волка у себя держишь. Совсем дурная стала. Может, мы тебе помочь хотим, пока зверь тебя саму не сожрал?»
Метель била в лицо. Волк стоял неподвижно, словно высеченный из серого камня, только хвост чуть приподнялся, а уши подались вперёд. Прасковья Ильинична отчётливо поняла главное: это были не пьяные сельские дурачки, которые зашли покуражиться.
Они пришли именно сюда, именно за этим. Переждать такую ночь никто бы просто так у чужой калитки не стал. И ещё она поняла другое: Петька заметил волка.
Его глаза метнулись в сторону серой фигуры у сугроба. Он на секунду побледнел, но тут же снова надулся злостью, как часто делают трусы, когда боятся показаться трусами. «Гришка, глянь, и правда волчара!»
Гришка замер и выругался. Петька сплюнул в снег:
