Враги были уверены, что избавились от моего друга навсегда. Сюрприз, который ждал меня при вскрытии его последнего груза
Меня считали надёжным, как мой тяжелый армейский тягач. За пятнадцать лет не было ни единой потери груза, и именно поэтому мне доверили везти гроб с другом через половину страны. Я и не подозревал, что везу не тело Лёхи Самойлова, а тридцать два килограмма героина под государственным флагом и чёрной лентой.
А каждый дорожный патрульный на каждом блок-посту козырял мне и говорил: «Святое дело, братишка, езжай с Богом». Когда я вскрыл цинковую крышку монтировкой посреди ночной площадки и увидел манекен в бинтах, обложенный крафтовыми пакетами с порошком, рядом уже стоял человек. Он был в кожаной куртке с золотым перстнем, и он молча показал мне фотографию.
Моя мать, Нина Алексеевна, 62 года, медсестра на пенсии, диабетик. Она сидит на стуле с руками, замотанными серым скотчем, а за её спиной виднеется тень со служебным пистолетом. Двадцать два часа без инсулина, четыре часа до комы.
Человек с перстнем сказал ласково, как доктор: «Сделаешь ещё один рейс – мама получит укол. Откажешься – умрёт тихо, естественная смерть, никто не докажет». Я кивнул, сказал «хорошо», и он уехал довольный, потому что считал меня сломанным.
Но он не знал, что в бардачке моего грузовика лежит записная книжка с тремя номерами, тремя водителями, тремя братьями. Они приедут среди ночи и не зададут ни одного вопроса, кроме одного: «Адрес». Каждая деталь здесь имеет значение, и ни одно слово не сказано просто так.
Меня зовут Фёдор Платонов, позывной «Караван». Мне 34 года, и больше половины из них я провёл за рулём военных грузовиков. Я не спецназ, не разведка, не десант, не тот красивый боец с автоматом, которого показывают в кино.
Я прапорщик автомобильных войск, обычная рабочая лошадь армии, которая тащит на себе весь груз, пока герои получают ордена на трибунах. Мои награды – это мозоли на ладонях толщиной в крупную монету и убитая поясница, которая не разгибается в сырую погоду. А еще постоянный шум в правом ухе от контузии, когда нас накрыли миномётами в горячей точке в девяносто девятом.
У меня нет красивых историй про ночные рейды и снайперские дуэли. Мои истории пахнут соляркой, горелыми тормозными колодками и потом. В кабине грузовика летом плюс 60, а зимой минус 30, и печка не работает с восемьдесят седьмого года.
Но именно мне, такому незаметному и не задающему лишних вопросов прапорщику, подполковник Рыжов Анатолий Сергеевич, начальник тыла нашей воинской части, доверил самое святое задание, какое существует в армии. Мне доверили везти домой тело погибшего товарища. И это доверие, как я потом понял, было не честью, а приговором.
Рыжов выбрал меня не за верность, а за послушность, не за храбрость, а за привычку не заглядывать в чужой груз. Но он просчитался, забыв, что даже рабочая лошадь, если ударить её достаточно больно, встаёт на дыбы и бьёт копытом насмерть. Каждое слово здесь правда, и каждая деталь имеет значение.
Рыжов вызвал меня к себе в штабной вагончик за сутки до отправки. Он сидел за столом, заваленным накладными, и курил дорогие сигареты. Для подполковника тыловой службы в полевых условиях это выглядело странно, как лакированные туфли на минном поле.
Но Рыжов всегда был такой: аккуратный, гладковыбритый, с холодными серыми глазами, в которых никогда не было ни сочувствия, ни злости, только расчёт. Он посмотрел на меня, затянулся и сказал: «Караван, ты единственный, кому я могу это доверить. Лёху Самойлова повезёшь ты, лично, без сопровождения».
«Документы оформлены, маршрут согласован, предстоит пройти три тысячи двести километров за пять суток. Гроб запаян, не вскрывать, там нечего смотреть, от Лёхи мало что осталось, пощади его мать». Я не задавал вопросов, так как приказ есть приказ, а дело действительно было святым.
Я только спросил: «Разрешите позвонить матери, товарищ подполковник, предупредить, что задержусь?» Рыжов кивнул:
