Одинокая пенсионерка всю зиму выхаживала раненого хищника. Сюрприз, который ждал ее у порога
— спросила старуха. Алена посмотрела на неё строго: «Тебе бы самой полежать, с твоей ногой не шутят». Прасковья Ильинична фыркнула: «А ему, значит, лежать можно, а мне нельзя рядом?»
Они вместе вышли под навес. Волк лежал там же, где его оставили, глаза открыты, уши насторожены. Ночью он явно не спал, только дремал урывками.
Стоило дверям скрипнуть, как он сразу приподнял голову. Солнца не было, но утренний свет ложился на его шерсть мягко. В этом бледном свете было особенно видно, какой он большой: не сказочно, не киношно, а просто по-настоящему большой лесной зверь.
Узкая тяжёлая голова, высокие плечи, серый мех с чёрными иглами на загривке и тёмное засохшее пятно на боку, где прошла пуля. Алена остановилась на расстоянии, как врач перед сложным пациентом, который в любой момент может сорвать инструмент со стола и укусить. «Как он?» — спросила она.
Прасковья Ильинична медленно опустилась на ящик: «Живой пока». Волк перевёл взгляд с Алены на неё и слегка ударил хвостом по соломе. Не как собака от радости, скорее, как знак, что узнал.
Алена заметила это и тихо выдохнула: «Господи! А ведь и правда узнает тебя». Прасковья Ильинична взяла миску с тёплой кашей и поставила ближе.
Волк не кинулся сразу. Сначала понюхал воздух, потом осторожно поднялся. На раненый бок он старался не заваливаться, но было видно, что движение даётся с трудом.
Прасковья Ильинична смотрела, как он ест, и думала только об одном. Если бы пуля вошла чуть глубже, он бы сейчас не стоял. Алена осмотрела рану и сказала то, чего старуха боялась услышать и одновременно ожидала.
«Слишком тяжело его так оставлять. Нужно везти в город, ветврача искать. Снимок бы сделать, понять, нет ли ещё чего внутри».
Прасковья Ильинична сразу покачала головой: «Не довезём». Алена не стала спорить слишком резко: «Может, и довезём, если клетку достать, если мужчин позвать». «Каких мужчин? Эти же мужчины ночью с ружьём пришли или болтать по дворам любят».
«А если везти, кто гарантирует, что по дороге его не добьют? Или потом не усыпят, скажут — дикий зверь, опасный, и всё». Алена сжала губы, понимая, что старуха права.
В мире документов и правил у волка было слишком мало шансов. Живой волк, который подошёл к человеческому двору, уже сам по себе считался проблемой. А волк, о котором заговорила вся деревня, был проблемой вдвойне, даже если именно этот волк спас человека.
К обеду пришёл местный инспектор. За ним Колька-тракторист, тётка Нюра и ещё двое парней, которые ночью дежурили у дороги. Пришёл и Фёдор Семёныч.
Едва Прасковья Ильинична увидела его у калитки, у неё внутри снова холодно сжалось. Но теперь он был один, без ружья, и лицо у него стало другим. Не наглым, не уверенным, а каким-то тяжёлым, осевшим.
«Можно войти?» — спросил он. Она не ответила сразу. Инспектор уже шагнул во двор и снял шапку не потому, что тепло, а потому, что разговор был неприятный.
«Поговорить надо», — сказал инспектор. Прасковья Ильинична молча отступила на полшага, и они вошли в дом. Инспектор сел у стола, достал блокнот, а Колька остался у двери.
Тётка Нюра почему-то сразу полезла к печке поправить заслонку, будто не могла иначе существовать в чужом доме. Фёдор Семёныч долго стоял, не садясь. Потом всё же тяжело опустился на край скамьи.
Разговор был долгий: про Петьку и Гришку, про попытку грабежа, про выстрел, про свидетелей. Прасковья Ильинична рассказывала спокойно, не торопясь. Где надо — резко, где надо — с таким холодом в голосе, что инспектор даже раз перестал писать и поднял на неё глаза.
А когда речь дошла до выстрела, Фёдор Семёныч вдруг сам сказал: «Я не в неё целился». Прасковья Ильинична посмотрела на него так, что у тётки Нюры в руках звякнула крышка от котелка. «А в кого? В святого духа?»
Он потёр лоб ладонью. «Я — по волку: старуха ты упрямая, но я не дурак, чтоб в человека стрелять. Только метель, и он тебя толкнул, я сам не ожидал».
Она прищурилась: «Он не толкнул, он закрыл». В доме повисла тишина. Фёдор Семёныч долго молчал, потом сказал так тихо, что даже непривычно было слышать от него такой голос: «Знаю».
Прасковья Ильинична не ответила, потому что в ней всё ещё жила злость. Старая крепкая злость женщины, которую чуть не убили там, где она прожила всю жизнь. Но поверх злости уже ложилось и другое чувство.
Она видела, что Фёдор Семёныч тоже не может теперь жить с тем, что произошло, как раньше. Для него волки всегда были врагами, добычей, опасностью, чужой тьмой из леса. И вдруг этот зверь сделал то, чего не сделал бы иной человек?
Инспектор захлопнул блокнот. «С Петькой и Гришкой разберёмся. А вот с волком тут сложнее».
«Что сложнее?» — сразу насторожилась старуха. Он развёл руками: «Из города могут приехать, по правилам должен быть акт. Если дикий зверь ходит к жилью, особенно после шума такого, обычно вызывают службу контроля за дикими животными».
«Те решают: иногда отлов, иногда усыпление». У Прасковьи Ильиничны аж пальцы побелели на столе: «За что?» Инспектор вздохнул: «Не за что, а по порядку».
«Не дам», — отрезала она. Колька кашлянул в кулак: «Я, если что, скажу, что волк никого не рвал, все видели». Тётка Нюра поддакнула сразу: «И бабку закрыл, это тоже пусть пишут».
Фёдор Семёныч поднял голову. «Если из города приедут с бумагой, ты их словами не остановишь, Паша». Она медленно повернулась к нему: «А ты что, помогать им будешь?»
Он выдержал её взгляд, но ответил не сразу: «Нет». Этого ответа никто не ожидал, даже Колька удивлённо дёрнул бровями. Фёдор Семёныч глухо продолжил: «Я сам виноват, я в него стрелял».
«А он старуху закрыл. После такого я уже не скажу, что это просто опасный зверь, не могу». Тётка Нюра перекрестилась:
