Решила выбросить вещи, за которые цеплялся бывший муж. Деталь на полу прихожей, заставившая ее побледнеть
После развода Ева решила избавиться от старой дорожки у входа, которую бывший муж всегда просил не трогать. Но едва она встряхнула ее у порога, как на пол с глухим стуком что-то упало.
Ева стояла посреди прихожей и смотрела на вешалку, где еще месяц назад висела его куртка. Теперь там болтался только ее старый шарф и пакет с пакетами, который она вечно забывала выбросить. Квартира после развода стала какой-то слишком просторной, слишком тихой.
Не то чтобы раньше Геннадий много разговаривал, нет. Последние годы он вообще мало что говорил, кроме «ужин готов» и «опять ты со своими вопросами». Но даже его молчание было присутствием, а теперь стало пусто.
Холодильник гудит, кран на кухне чуть подкапывает, и за стеной у соседей бубнит телевизор. Вот и все звуки. Развод оформили быстро, почти по-деловому.
Геннадий не скандалил, не торговался, только хотел, чтобы все прошло тихо. Ева тогда даже удивилась, думала, будет хуже. Двадцать два года вместе, дочь выросла и уехала учиться, а они остались вдвоем и вдруг обнаружили, что между ними ничего нет.
Так она тогда думала. Просто остыли, просто разошлись, просто не о чем стало разговаривать. Геннадий забрал свои вещи в три захода: каждый раз приходил с большой спортивной сумкой, складывал рубашки, книги, какие-то папки и уходил, не оглядываясь.
Ева варила себе кофе и сидела на кухне, пока он шуршал в комнатах. Так было проще. Прошел месяц, потом второй.
Ева понемногу привыкала к новому ритму: утром кофе, работа в поликлинике до трех, потом магазин, потом домой. По субботам звонила дочка Настя, рассказывала про учебу, про общежитие, про какого-то мальчика из параллельной группы. Ева слушала, улыбалась и старалась не грузить ее своими делами.
Настя знала про развод, переживала, звала к себе погостить. Но Ева отшучивалась: «Да ладно тебе, я же не старуха, сама разберусь».
И она правда разбиралась. Навела порядок в шкафах, выбросила старые журналы, которые Геннадий складывал стопками на балконе и не разрешал трогать. Перебрала кладовку, отнесла в благотворительный фонд два мешка одежды.
Квартира постепенно становилась только ее, без чужих привычек, без чужих запретов. И вот однажды вечером, возвращаясь с работы, Ева остановилась у входной двери и посмотрела вниз. Там лежала дорожка.
Та самая дорожка, темно-коричневая, с вытертым рисунком, которая находилась у порога столько лет, что Ева уже не помнила, когда она появилась. Края подвернулись, в складках набилась пыль, и вообще вещь давно просилась на помойку. Но Геннадий никогда не позволял ее убирать.
Это была одна из тех его странностей, к которым Ева за годы привыкла и перестала замечать. Если она бралась за уборку в прихожей, он тут же появлялся: «Не трогай, я сам поправлю». Если Ева говорила, что хочет купить новый коврик, он отмахивался, спрашивая, зачем тратить деньги, если этот нормальный.
Однажды, лет пять назад, Ева попыталась постирать дорожку — просто закинуть в машинку, потому что от нее уже пахло. Геннадий тогда вспылил так, что она опешила. Кричал, что она вечно лезет, куда не просят, что у него и так нервы на пределе, а она с этой дорожкой словно с ума сошла.
Ева тогда ушла на кухню, чтобы не раздувать ссору, и больше к этой теме не возвращалась. Подумала, мало ли, у человека свои заскоки, ведь у каждого они есть. Но сейчас Геннадия не было: ни его самого, ни его правил, ни его ворчания.
Ева сняла ботинки, поставила сумку на тумбу и присела на корточки. Дорожка была тяжелее, чем казалось. Плотная ткань, слежавшаяся за годы, слиплась с полом.
Ева подцепила край и потянула…
