Она бежала от прошлого, но в лесу столкнулась с тайной, которая оказалась связана с её собственной жизнью

Гайдук, когда узнал о коробке, сам предложил ехать. План был безумный: посёлок стоял почти у проходной рудника, где любое знакомое лицо могло обернуться тревогой. Беглая осуждённая, журналистка, бывший начальник участка, которого считали умершим, и начальник охраны, решивший предать хозяев, — такая компания не могла пройти незамеченной долго.

— Я знаю патрули, — сказал Гайдук в съёмной квартире Надежды, где на столах громоздились папки, кружки и провода от диктофонов. — Сам составлял график. В четыре утра, перед сменой караула, в посёлке остаётся один пеший обход. Идёт от проходной по часовой стрелке. Если зайдём через старое кладбище, у нас будет минут двадцать.

К тому времени Левченко, рискуя собственной должностью, добилась для Оксаны временного освобождения из местного изолятора под обязательство не скрываться, являться по вызову и не покидать город. Формально это выглядело как чудовищное послабление режима. По сути — было единственным способом не потерять главную свидетельницу до того, как дело сдвинется с места.

— Если в посёлке что-то сорвётся, — сказала следовательница Гайдуку прямо, — официально я ничего не знаю о вашей поездке. Прикрыть не смогу.

— Понимаю, — ответил он. — Я не за прикрытием иду. Хочу хотя бы раз сделать что-то, за что моей дочери не придётся стыдиться моей фамилии.

В четыре утра они вышли с заброшенного кладбища к дому Мирона. Низкое покосившееся строение с заколоченными окнами стояло в темноте, словно давно перестало ждать хозяина. Внутри пахло мышами, сыростью и пылью — запахом оставленного жилья, где время лежит слоями, как зола.

Оксана вошла последней и невольно задержалась у порога. Пустой дом казался не заброшенным, а задержавшим дыхание. На стене висел потемневший крючок от одежды, на подоконнике лежала высохшая хвоя, в углу чернел след от печной трубы. Всё здесь говорило о жизни, которую однажды оборвали не смертью даже, а исчезновением: хозяин будто вышел на минуту и не вернулся пять лет. Мирон смотрел на комнаты так, как смотрят на собственное прошлое через мутное стекло. Он ничего не сказал, но Оксана поняла: ему больно не меньше, чем страшно.

Мирон, тяжело опираясь на палку, сразу подошёл к нужной половице. Руки дрожали, но он нашёл щель, поддел доску и вытащил из земли железную коробку, перевязанную истлевшей бельевой верёвкой. Внутри лежали копии: журналы допуска за март, акт о несчастном случае с Петром Дорошенко, фотокопия распоряжения Степана Гордейчука о ночной разработке без допуска, отметки о смене и схеме участка. Бумаги пахли погребом, но были читаемы.

— Это всё? — прошептала Надежда, перебирая листы при свете телефона.

— Это только малая часть, — сказал Мирон. — Но достаточно, чтобы показать: они не впервые меняли дату чужой смерти.

В этот момент снаружи скрипнул снег. Шаги приближались со стороны проходной. Гайдук поднял руку, и все погасили фонари.

— Патруль, — прошептал он.

Они замерли в тёмном погребе, слушая, как шаги дошли до крыльца, постояли там бесконечную минуту и удалились. Гайдук выждал ещё долго, прежде чем позволил двигаться.

— Обычный обход сюда не ходит, — сказал он уже у кладбища, прижимая коробку к груди. — Кто-то подозревал, что в доме может быть свет. Значит, у нас меньше времени, чем мы думали…