Она приходила к сторожу почти каждую ночь, пока однажды он не заглянул в архив и не увидел дату 1989 года

Стоило моргнуть, и окно опустело. Не было ни движения в сторону, ни мелькнувшей тени — только тёмное стекло. Павел ещё минут пять ждал, не появится ли кто-нибудь снова. Затем мороз заставил его вернуться к себе. С горячим чаем возле печи думать было легче, и он принялся разбирать случившееся так же, как разбирал любую непонятную неполадку на работе.

Возможно, усталые глаза ошиблись. Лунный блик наложился на тень ветки, а воображение придало им человеческие очертания; ночью на новом месте всякое бывает. Но существовал и другой вариант: в столовой укрывался посторонний. Забредший охотник, человек без жилья, кто-то, кому требовалось спрятаться. Лес вовсе не был так безлюден, как представлялось тем, кто видел его только на карте.

Вторая возможность беспокоила больше. Если на охраняемую территорию проник человек, следовало выяснить, кто он и чего хочет. Помощь быстро не придёт: до посёлка несколько часов тяжёлой дороги, а на вертолёт при такой погоде рассчитывать нечего. Павел допил чай, надел валенки и тулуп, взял фонарь с монтировкой. Драться он не собирался, но идти совсем с пустыми руками не хотелось.

Пока он добрался до столовой, луна почти скрылась. Под ногами на чистом крыльце было тихо. Свинцовая пломба, проволока, оттиск компании — всё оставалось нетронутым, словно с прежней проверки к двери никто не подходил. Павел обошёл вагончик, осветил окна и закрытые вентиляционные решётки. Ни выбитого стекла, ни сдвинутой рамы, ни чужих следов не нашлось.

Срезав пломбу и воспользовавшись ключом из общего комплекта, он открыл дверь. Из помещения потянуло холодной затхлостью, сквозь которую неожиданно пробился слабый цветочный запах. Так пахли женские духи, давно нанесённые на одежду. Павел задержал дыхание, принюхался ещё раз, но различить аромат уже не смог. Решив пока не делать выводов, он переступил порог и направил свет внутрь.

Под пылью проступали длинный стол, скамьи, полки, плита и раковина в глубине кухни. В углу громоздились ящики, старое снаряжение и брезент, на полу виднелся мышиный помёт. Человеческих следов в пыли не было. Коваль заглянул в кладовую, проверил окна изнутри, осмотрел всё, где мог бы спрятаться незнакомец. Пусто, холодно и заброшенно — именно так, как должно было быть.

После осмотра он снова запер столовую и поставил запасную пломбу. Вернувшись в жилой вагончик, лёг и на этот раз уснул. При дневном свете история с окном уже казалась следствием недосыпа и непривычного места. Павел выполнил обычный обход, заполнил журнал, почитал, переделал хозяйственные мелочи. К вечеру ночная тревога почти выветрилась из памяти.

Около одиннадцати кто-то трижды негромко ударил в дверь. Звук был отчётливый, человеческий: так стучат костяшками пальцев. Павел отложил журнал и прислушался; когда удары повторились, поднялся открывать. На крыльце стояла молодая женщина, на вид не старше двадцати семи. Тёмные волосы она убрала под платок, и от этого её бледное узкое лицо казалось ещё меньше.

На ней было серое осеннее пальто. Обычные городские туфли выглядели рядом с сугробами до нелепости неуместно: в такой обуви здесь и десятка метров не пройдёшь. Незнакомка смотрела прямо на него и не торопилась ничего объяснять.

— Вечер добрый. Пустите погреться? На улице зябко.

Говорила она негромко, низким, чуть хрипловатым голосом. Позже Павел не раз спрашивал себя, почему сразу не потребовал объяснений. Следовало узнать, откуда она пришла, как добралась, почему одета так легко; следовало хотя бы связаться с посёлком. Однако в ту минуту он лишь отступил от двери.

— Проходи, конечно.

Женщина бесшумно пересекла комнату. Павел машинально отметил, что половицы под ней даже не отозвались, но не успел задержаться на этой мысли. Она села возле печи, положила руки на колени и подняла на хозяина светлые серо-зелёные глаза.

— Я Оксана. Живу здесь поблизости.

— Поблизости? — Он невольно оглянулся на дверь. — До ближайшего жилья километров восемьдесят.

— Для кого как, — ответила гостья с едва заметной улыбкой.

Павел поставил греться воду, приготовил ещё одну кружку, достал хлеб и варенье. Оксана молча следила за его хлопотами, не отказывалась, но и ни о чём не просила. Когда чай был готов, обхватила кружку ладонями, будто собиралась отогревать пальцы. Так и просидела с нею, ни разу не отпив. А сам он за разговором почти перестал замечать эти странности.

Ей хотелось знать, откуда он приехал, сколько лет работает сторожем, хорошо ли ему здесь. Обычно Павел отвечал на подобные расспросы скупо, а тут неожиданно заговорил без всякого усилия. Вспомнил службу, прежние объекты, жену, сына. Она не спешила утешать, не перебивала советами, не примеряла его беды к чужим. Просто слушала так внимательно, что ему впервые за долгое время не приходилось жалеть о сказанном.

О себе Оксана говорила мало. Да, давно живёт в этих местах; да, прежде работала на базе, только потом всё изменилось. На вопрос о работе ответила, что была поваром и готовила для тридцати геологов. По её голосу было слышно, сколько сил уходило на эту ежедневную заботу. Но когда Павел попытался выяснить, в какие годы это было, она лишь помолчала и повторила, что давно.

Уже шёл третий час ночи, когда Оксана встала.

— Пора мне возвращаться.

— Сейчас? Там почти тридцать градусов мороза. Останься до утра, место на нарах найдётся.

— Не получится. Лучше завтра зайду, если ты не против.

— Приходи, — ответил он с такой поспешностью, что сам удивился.

Улыбнувшись только губами, она вышла. Павел подошёл к окну и смотрел, как серое пальто движется через двор, как туфли исчезают в глубоком снегу, как тонкая фигура теряется между тёмными стволами. Потом надел тулуп и отправился следом. От крыльца до ворот снег лежал совершенно ровно. Он осветил фонарём ограду, прошёл вдоль двора, заглянул за ворота — нигде не оказалось ни одного её следа…