Отец ушёл к женщине, с которой изменял маме много лет, но новая жизнь быстро показала ему правду

— Мама, к тебе дядя Богдан пришел, — сказала Соломия, заглянув в кухню. — Сидит во дворе на скамейке. В дом не идет.

— Богдан? — удивилась Оксана.

Муж Мирославы редко приходил один. Он вообще был человеком шумным только за столом, когда выпьет, а в обычные дни держался как-то в стороне от чужих домов. Оксана вытерла руки о полотенце и вышла во двор.

Богдан сидел на лавке у забора в темном парадном костюме. Галстук был завязан криво, ворот рубашки помят, глаза красные. Он плакал. Не просто смахивал слезу, а плакал по-настоящему, тяжело, как плачут дети, не умея сдержаться. От него пахло спиртным, но не настолько, чтобы он совсем не соображал.

— Здравствуй, Богдан, — сказала Оксана, остановившись у крыльца.

— Здравствуй, Ксаня, — ответил он и утер лицо рукавом. — Как жить будем?

Оксана медленно подошла и села на край скамейки, оставив между ними расстояние. Ей не хотелось утешать мужа той женщины, к которой ушел Мирон. Своей боли было столько, что чужая казалась лишней ношей.

— Что они с нами сделали? — продолжал Богдан. — Ты знала, что они нас не любили? Я вот не знал. Дураком жил. Может, подозревал, что Мира гуляет, да только не знал с кем. Семью рушить не хотел. Дочка у нас. Да и любил я ее, Ксаня. Люблю, будь она проклята.

Оксана смотрела на его дрожащие руки. Взрослый мужчина в праздничном костюме, с запахом водки и мокрым лицом, выглядел одновременно жалко и неприятно.

— Я ничего не знала, — сказала она. — И не подозревала.

— Вот и я не знал всего, — Богдан горько хмыкнул. — А теперь будто топором по голове. Они нас за людей не считали. Смеялись, наверное. Жили себе на две стороны.

— Богдан, что теперь говорить? — Оксана устало провела ладонью по лбу. — Всё уже случилось.

— Нет, не всё! — он резко повернулся к ней. — Ты что, отдашь его просто так? Я Миру твоему Мирону отдавать не собираюсь. Надо бороться. Вместе. Ты за своего, я за свою. Может, вернем их домой. Мы с тобой уже не мальчишки, чтобы новую жизнь начинать с пустого места.

— Я не буду Мирона возвращать, — ответила Оксана. — Переболею. Перетерплю. Но бегать за ним не стану.

— Гордая, — пробормотал Богдан. — Всю жизнь такая. Может, он потому к моей Мирке и потянулся. Она легкая, веселая, бесшабашная.

Он снова заплакал. Оксана стиснула пальцы. Ей было его жаль, но его слезы раздражали. В них было не только горе, но и попытка навалить на нее часть своей беспомощности.

— Иди домой, Богдан, — сказала она. — Тебе надо проспаться.

— На том свете отосплюсь, — огрызнулся он. — Я к тебе не ныть пришел, а дело говорить. Ты, может, самого главного еще не знаешь.

Он закрыл лицо руками и застонал. Оксана невольно напряглась.

— Маричка, — выдавил он. — Моя Маричка… не моя. Мира сказала, когда уходила. Дочь твого Мирона.

Оксана почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она ухватилась за край скамьи. Перед глазами на секунду поплыли двор, забор, бельевые веревки, темная зелень под кустами. Маричка. Шестнадцатилетняя девочка с Мирославиными глазами и Богдановой фамилией. Дочь Мирона.

Значит, это была не просто измена. Не просто встречи, страсть, запретные углы. У них был ребенок. Живое доказательство всех лет лжи.

— Но я им ее не отдам! — вдруг закричал Богдан, будто Оксана собиралась спорить. — Моя она! Я ее растил, я к врачу с ней бегал, я ей сказки читал, я ее с температурой на руках носил. Она меня папой зовет, понимаешь? Папой! Хоть кто там что наговорит.

— Тише, — прошептала Оксана. — Девочка дома?

— Дома. Мира ей тоже рассказала, представляешь? Ребенку в лицо сказала, кто ее настоящий отец. А Маричка меня обняла и плакала: «Ты мой папа, и больше никто». Со мной осталась. Ей уже шестнадцать, сама решит, где жить.

Оксана закрыла глаза. За последние дни правда приходила к ней порциями, каждая тяжелее предыдущей. Сначала уход. Потом имя Мирославы. Потом признание, что Мирон никогда ее не любил. Потом слова Ганны о давней связи. Теперь — ребенок.

— Богдан, — сказала она, стараясь говорить твердо, — брось пить. Хотя бы сейчас. Не ради себя, ради Марички. Девочке и так страшно. Мать ушла, отец оказался не тем, кем она думала, дом развалился. Если ты еще будешь приходить пьяным, она не выдержит.

Он криво усмехнулся.

— Вот и учительница заговорила. Поздно меня воспитывать, Ксаня.

— Значит, сам себя воспитай. Ты ей сейчас нужен трезвый.

Богдан помолчал, потом вдруг придвинулся ближе.

— А знаешь что? Давай мы с тобой тоже им назло закрутим. Пусть посмотрят. Может, они испугаются, что мы без них счастливы, и обратно прибегут. А может, нам и самим понравится.

Он попытался обнять ее за плечи. Оксана резко оттолкнула его.

— Ты совсем разум пропил?

— А что такого? — обиделся Богдан. — Я, между прочим, костюм надел. Как жених.

— Теперь понятно зачем. Слушай меня внимательно: больше с такими предложениями ко мне не приходи. Я не та женщина, с которой можно что-то начинать от злости или назло кому-то.

— Эх, Ксаня, — вздохнул он, — никакой в тебе авантюры. Всё правильно, всё ровно. А ведь красиво бы вышло: они там, мы тут.

— Хватит, — отрезала Оксана. — Иди домой. Придешь трезвым — поговорим по-человечески. А сейчас я больше ни слова слушать не хочу.

Богдан поднялся, пошатнулся, поправил галстук. У калитки он вдруг обернулся.

— Ты хоть знаешь, где голубки гнездо свили?

— Не знаю и знать не хочу.

— В квартире Мириной покойной родственницы. В старом доме на другой стороне города. Так что, если захочешь полюбоваться на семейное счастье, дорогу найдешь.

Он вышел за калитку, но, сделав несколько шагов, снова повернулся.

— А я бы, между прочим, с тобой жил, Ксаня.

— А я бы нет, — ответила она и закрыла калитку.

Оксана стояла, держась за деревянную щеколду, пока шаги Богдана не стихли. Ей хотелось разрыдаться, но слез уже будто не осталось. Вместо них внутри была сухая, тяжелая пустота.

Из-за развешанного белья вышла Дарина. Лицо у нее было бледное, губы плотно сжаты.

— Мама, я всё слышала.

Оксана обернулась.

— Даша…

— Знаю, подслушивать некрасиво. Но я белье развешивала и услышала, что отец живет с моей крестной. После такого уйти уже не смогла. И правильно сделала. Зачем ты скрывала? Мы всё равно узнали бы. Лучше сейчас, чем как ты — через столько лет.

— Он ваш отец, — устало сказала Оксана. — Какой есть, другого у вас нет.

— Жаль, что нельзя поменять, — тихо ответила Дарина. — Он же жену поменял.

— Не говори так.

— А как говорить? Нам с Солей тоже больно. Он ушел и сделал вид, будто нас нет. Даже не пришел объясниться. Просто испарился. А теперь оказывается, Маричка наша сестра. Отлично папа устроился. Прямо чужая длинная мелодрама, только почему-то в нашем доме.

Оксана хотела остановить дочь, но не смогла. В словах Дарины было слишком много правды.

— Адрес я запомнила, — сказала старшая. — Мы с Соломией сходим к нему.

— Не смейте устраивать скандал.

— Скандал уже устроил папа. Мы только спросим, почему он решил, что может исчезнуть и оставить нас разгребать его грязь.

— Про Богдана не говорите, — попросила Оксана. — Он был пьян, от отчаяния нес лишнее.

— Про это не будем. А про Маричку я молчать не собираюсь. Пусть знает, что мы знаем. Пусть хоть раз посмотрит дочерям в глаза и ответит не перед тобой, а перед нами…