Отец ушёл к женщине, с которой изменял маме много лет, но новая жизнь быстро показала ему правду

Мирон первые дни у Мирославы жил, как человек, добравшийся до долгожданного берега. Ему казалось, что вся прежняя жизнь — дом, Оксана, дети, привычный стол, двор, инструменты, вечерние разговоры — осталась где-то далеко и наконец перестала держать его за горло. Мира была рядом. Не тайком, не на час, не в чужом углу, не с оглядкой на часы, а полностью, открыто, каждый день.

Он мог обнять ее на кухне, поцеловать у окна, сесть рядом на диван и никуда не спешить. Раньше всё было украдкой: короткие встречи, торопливые слова, жар, за которым сразу следовала необходимость расходиться по своим семьям. Мирослава торопилась к Богдану, к Маричке, к дому, где ее ждали. Мирон возвращался к Оксане, к дочерям, к сыну, к ужину, к привычному «как дорога?». Теперь прятаться было не надо, и первое время это кружило ему голову.

Но счастье, о котором мечтаешь годами, оказалось теснее, чем мечта. В нем быстро проступили углы. Мирославина квартира была чужой. Стены не знали его шагов, вещи стояли не так, как он привык, в шкафах не было места для его одежды, а во дворе не находилось работы, к которой можно было бы приложить руки. В доме Оксаны он всегда мог что-то починить, подкрутить, перенести, подлатать. Здесь он чаще всего сидел без дела и ждал, какое настроение будет у Миры.

И еще он скучал по дочерям. По Дарине с ее прямым, упрямым взглядом. По мягкой Соломии, которая всегда умела обнять так, будто все прощает заранее. Он вспоминал, как они маленькими бежали к нему навстречу, когда он возвращался из рейса, как залезали в кабину грузовика, как спорили, кому он первым даст гостинец. Перед ними он чувствовал себя предателем. Хотел увидеть, но боялся. Чем дольше откладывал встречу, тем страшнее она становилась.

Странно, но по Маричке так душа не болела. Она была его кровью от любимой женщины, но не его дочерью в том смысле, в каком были Дарина и Соломия. Маричка росла рядом с Богданом, называла его папой, к нему бежала с разбитыми коленками, с ним ссорилась, у него просила денег и защиты. Мирон понимал это и злился на себя: выходит, мало дать ребенку жизнь, если всю жизнь возле него стоял другой мужчина.

В дверь позвонили. Мирослава, которая в тот момент поправляла перед зеркалом волосы, вдруг оживилась.

— Наверное, Маричка, — сказала она и пошла открывать.

На пороге стояли Дарина и Соломия.

Мирослава на секунду растерялась. Улыбка застыла у нее на губах, но она быстро взяла себя в руки.

— Здравствуйте, девочки. Проходите. Отец дома.

— Теперь его дом здесь? — спросила Дарина.

Мирослава сделала вид, что не расслышала.

— Мы как раз собирались ужинать. Я думала, Маричка пришла.

Из комнаты вышел Мирон. Увидев дочерей, он просиял так искренне, что Соломия невольно дернулась к нему, но Дарина удержала ее за руку.

— Девочки мои, — сказал Мирон. — Здравствуйте, родные. Проходите, проходите.

Он шагнул к ним, раскрыл руки, но Дарина отступила.

— Не надо.

Соломия стояла белая как мел. Она не оттолкнула отца, но и не подошла. Вся ее поза говорила, что она едва держится.

— Мы ненадолго, — сказала Дарина и прошла в комнату без приглашения. — Раз ты не нашел дороги домой, чтобы поговорить с нами, мы сами нашли дорогу к тебе.

Она села на диван. Соломия опустилась рядом и вцепилась в ее ладонь. Дарина крепко сжала пальцы сестры: держись, я рядом.

Мирон стоял перед ними, растерянный, виноватый, но всё еще надеющийся.

— Я скучал по вам, — сказал он. — Очень.

— Трогательно, — ответила Дарина. — Мы так и подумали: папа, наверное, скучает. Просто забыл, где живут его дочери. Убежал к своей любимой так быстро, что даже объяснить нам ничего не успел.

— Даша, выбирай слова, — нахмурился Мирон. — Ты в доме Мирославы. Не надо ее оскорблять.

— А ты в каком доме был, когда оскорблял маму? — Дарина подняла на него глаза. — В нашем? Где твои дети? Где твоя жена? Там слова выбирать не надо было?

Мирослава, стоявшая у дверного проема, шумно выдохнула.

— Вот это воспитание, — сказала она. — Учительская дочь, называется.

— Вас я вообще слушать не собираюсь, — резко сказала Дарина. — Вы мне крестная. Были. И, видимо, прекрасно себя чувствовали, когда ходили к нам в дом, целовали маму в щеку и смотрели ей в глаза.

— Дарина! — голос Мирона стал жестким. — Хватит.

— Нет, не хватит. Если бы ты пришел домой и сказал нам всё сам, мы бы говорили там. За нашим столом. Пусть больно, пусть противно, но по-человечески. А ты сбежал. Значит, слушай здесь. И пусть Мира слушает тоже.

Соломия тихо заплакала.

— Даша, пойдем, — прошептала она. — Я не могу.

Дарина посмотрела на сестру, и злость в ее лице смягчилась.

— Скажи спасибо Соломии, — сказала она отцу. — Из-за нее мы сейчас уйдем.

Она поднялась.

— Желаем вам счастья. Такого, чтобы жизнь каждый день напоминала вам, на чем это счастье построено.

— Дарина, не смей проклинать отца, — сказал Мирон.

— Я не проклинаю. Я просто надеюсь, что справедливость существует.

Она уже шла к выходу, но вдруг обернулась.

— И еще. Я выхожу замуж. Чтобы тебя на моей свадьбе не было. Ни с подарками, ни с поздравлениями, ни с покаянием. Не порть мне день.

Мирон побледнел.

— Даша…

— У тебя теперь есть Маричка, — продолжила Дарина. — Если она, конечно, захочет считать тебя отцом.

Мирон дернулся, будто его ударили.

— Откуда ты…

— Всё тайное когда-нибудь перестает быть тайным. Может, у тебя еще где-то дети есть? Уже ничему не удивлюсь.

— Замолчи!

— Мы уже замолчали достаточно, — ответила она.

Девочки пошли к двери. Мирон преградил им путь.

— Соломия, — сказал он, и в голосе его зазвенела отчаянная надежда. — Ты тоже меня ненавидишь?

Соломия подняла мокрые глаза. Она хотела уйти, спрятаться, не отвечать. Но отец смотрел так, что молчание было бы еще больнее.

— Я люблю тебя, папа, — сказала она едва слышно. — И поэтому мне хуже. Лучше бы я правда тебя ненавидела.

Они ушли. Дверь закрылась, и Мирон остался посреди комнаты, словно не понимал, куда делись стены.

Мирослава первой нарушила тишину.

— Хорошенькие у твоей Оксаны дочки. Ничего не скажешь. Если такие дети у учительницы, страшно подумать, чему она чужих учит.

— Мира, не надо, — устало произнес Мирон. — Мне и так тяжело.

— А мне, значит, легко? Они явились в мой дом, обхамили меня, а ты стоял и молчал.

— Это мои дочери.

— А я кто? Чужая?

Слово цеплялось за слово. Обида за обиду. Они поссорились впервые за всё время, что знали друг друга. Раньше в их отношениях не было быта, а значит, не было и таких ссор. Были встречи, ожидание, запрет, страсть. А теперь появилась квартира, закрытая дверь, ужин, обиженные губы Мирославы и Мирон, которому негде было спрятаться от ее молчания.

Он попытался обнять ее, но она оттолкнула. Попробовал пошутить — она отвернулась. В доме Оксаны после ссоры он выходил во двор, брал инструмент, что-то чинил, пока злость не выветривалась. Потом возвращался, мыл руки, садился за стол, и семейный вечер сам сглаживал острые края. Здесь же стены только отражали напряжение обратно.

И впервые с момента ухода Мирон подумал, что мечта, за которой он гнался столько лет, совсем не похожа на жизнь, в которой можно спокойно дышать…