Пахан решил испытать нового заключённого, не подозревая, что сам попал в опасную ситуацию

Около одиннадцати вечера, когда барак провалился в ночной гул дыхания и редкого кашля, я подошел к занавешенному углу Седого. Он сидел на нижнем ярусе в майке, крупные руки лежали на коленях. Нотариус стоял рядом. Щука держался чуть дальше. Мыши не было — значит, разговор предназначался не для всех ушей.

Седой кивнул на деревянный ящик. Я сел.

— Нотариус говорит, ты рассказывал ему про проверку и Вербу.

Я не стал отрицать.

— Откуда сведения?

— Уже сказал. Была другая жизнь. В ней иногда слышишь то, что не для тебя произнесли.

Седой смотрел так, будто взвешивал не слова, а паузы между ними.

— Допустим. Тогда вопрос другой. Если умеешь слышать такие разговоры, может, умеешь и дела решать тихо. Без лишнего шума.

Я промолчал.

— Есть человек, — продолжил он. — С ним надо поговорить правильно. Не ломать сразу. Объяснить. Чтобы понял, что адвокату говорить, а что оставить в себе. Верба. Когда его переведут в барак, ему нужен кто-то, кому он поверит. Не я, не Щука, не Нотариус. Новый. Непохожий на наших. Сделаешь — будешь жить спокойно. Место нормальное, еда нормальная, никто не тронет.

— А если не сделаю?

Седой не стал заканчивать. Он просто посмотрел на темные окна, на ряды шконок, на спящих и притворяющихся спящими людей. Остаток срока мог стать длинным, если каждый день будет превращаться в наказание.

Он предлагал мне войти к Тарасу в доверие и этим доверием сломать его показания. Согласие давало доступ к парню и возможность быть рядом. Но в любой проверке я выглядел бы участником давления на свидетеля. Отказ означал, что Седой выберет другого, и тот другой действительно сделает то, ради чего его выбрали.

Я взял промежуточный ход.

— Мне нужно до завтра. Я не работаю вслепую. Надо понять, чего Верба боится, где у него слабое место, как он смотрит на происходящее. Тогда скажу, что можно сделать.

Седой долго не отводил глаз. Потом кивнул.

— До завтра вечером.

Я вернулся на шконку и почти не спал. Не из страха. Страх давно стал для меня прибором, показывающим давление, а не хозяином. Я думал о Кравчуке. Где он сейчас? Знает ли, куда меня отправили? Понимает ли, что история с Вербой может случайно коснуться той же конструкции, из-за которой меня убрали?

В темноте человек особенно хорошо слышит собственную ложь. Можно сказать: я просто тяну время. Можно сказать: использую Седого, чтобы подобраться к свидетелю. Можно назвать все расчетом. Но под расчетом лежала простая правда: я не хотел снова стать тем, кто видит чужую беду и молчит, потому что молчание удобнее. Удобство разъедает медленно, как ржавчина под краской, а потом металл ломается в самый нужный момент.

Я лежал неподвижно и прокручивал возможные реакции Седого. Он мог решить, что я полезен. Мог решить, что опасен. Мог сделать вид, будто ничего не понял, и проверить меня чужими руками. В этом месте прямые угрозы были не самыми страшными. Хуже была неопределенность, когда удар еще не нанесен, но ты уже видишь, как вокруг него освобождают пространство.

Ответ начал проявляться на одиннадцатый день, во время прогулки. Рядом со мной оказался пожилой мужчина лет пятидесяти восьми, которого я замечал с первых дней. Он ходил один, но не выглядел изгоем. Скорее человеком, который давно понял цену лишним компаниям. Его звали Левко Сулима. Бывший бухгалтер, осужденный за растрату.

На третьем круге он поравнялся со мной и сказал, не поворачивая головы:

— Ты новый, а Седой уже тебя видит.

— Это видно всем.

Мы прошли еще несколько шагов.

— Верба — не просто свидетель. Дело связано с контрабандной схемой через транспортную компанию. Курировали ее люди с погонами и люди без погон, но с доступом к дверям, которые обычно закрыты. Два года назад дело заглохло: главный свидетель исчез. Верба второй. Если он замолчит, все снова уйдет в землю.

— Откуда знаешь?

Сулима говорил ровно, без просьбы поверить.

— Я вел там бухгалтерию. Меня посадили, чтобы показать, будто виновные найдены. Верба видел меня на одной встрече. Когда его переведут сюда, узнает. Я не хочу, чтобы он молчал.

Я не остановился, хотя хотелось. Со стороны разговор должен был выглядеть случайным. Ситуация стала глубже: Сулима был частью той же истории, только с другого края. Его интерес не был чистым благородством — если дело оживет, он получит шанс на пересмотр. Но сейчас наши цели совпадали. В закрытом пространстве иногда и такого совпадения хватает, чтобы не упасть сразу…