Почему на могиле, где «не водились птицы», еда исчезала за считанные минуты

– спросил он.

– Нормально, – сказала Вера. – Тихо.

– Полинка как?

– Бегает. Загорела уже.

Он рассказывал что-то про работу, про совещание, про новый проект, а она кивала в трубку и не слышала ни слова. Думала о могиле. О хлебе на сером камне. О дочери, которая каждую субботу уходит к мёртвой женщине.

Когда повесила трубку, руки дрожали.

Надо было что-то делать. Поговорить с Полиной – но как? Ты почему носишь хлеб на кладбище? Ты знаешь эту мёртвую тётю? Вера представила лицо дочери, представила её ответ – и поняла, что не готова. Не сейчас. Сначала нужно узнать самой.

Она вспомнила про соседку.

Зинаида Петровна жила на участке слева. Её дом был таким же старым, как само кладбище, – деревянный, с покосившимся крыльцом, резными наличниками, которые когда-то были голубыми, а теперь выцвели до серого. В саду росли яблони – старые, корявые, но каждый год усыпанные плодами.

Вера помнила Зинаиду с детства: бабушка в цветастом халате, с тяжёлой походкой, с голосом низким и хрипловатым. Когда мама была жива, они с Зинаидой сидели на веранде, пили чай из больших чашек с розами, говорили о рассаде, о погоде, о том, что молодёжь нынче не та.

Вера маленькая крутилась рядом, таскала печенье из вазочки, а взрослые не замечали – или делали вид. Зинаиде теперь было под восемьдесят. Муж умер давно, дети разъехались кто куда, приезжали раз в год, к её дню рождения. Она доживала одна в доме, который помнил ещё её свадьбу.

Вера постучала в калитку.

– Кто там?