После четырнадцати лет работы в богатом доме повариха была обвинена в краже, но настоящая тайна открылась уже в поезде

Когда доберёшься до безопасного места, позвони Савчуку. Он ждёт. С твоими показаниями мы пойдём в полицию. Если меня успеют спасти, я обниму тебя как сестру. Если нет — знай, что последние месяцы я держался мыслью: в моём доме всё ещё есть один честный человек.

Мирон».

Я дочитала и долго не могла вдохнуть. Поезд шёл дальше, за окном тянулся белый лес, парень напротив листал телефон. А я сидела с письмом в одной руке и часами в другой и понимала, что утром меня не просто выгнали. Меня спасли. Вывели из ловушки. Сделали свидетелем. Доверили жизнь человека, которого я считала своим хозяином, а он оказался мне братом по совести.

Слёзы потекли снова, но это были уже другие слёзы. Не только от обиды. От ужаса, от вины, от благодарности. Я думала о тех пакетиках с травами, которые Лидия давала мне. О том, как я сама, своими руками, добавляла в еду яд, не зная об этом. Если бы Мирон Миронович не предупредил меня, я бы продолжала. Я могла стать частью его смерти, даже не понимая, что делаю.

Меня затрясло. Я прижала письмо к груди и расплакалась вслух. Парень с гитарой поднял глаза.

— Вам плохо?

— Нет, — сказала я, вытирая лицо. — Всё нормально.

Конечно, ничего не было нормально.

На ближайшей крупной станции я позвонила адвокату. Голос в трубке был спокойный, мужской.

— Роман Мирославович Савчук слушает.

— Здравствуйте. Меня зовут Мария Даниловна Ковальчук. Я работала у Мирона Мироновича Гнатюка.

На том конце стало тихо. Потом он произнёс:

— Мария Даниловна, я ждал вашего звонка. Где вы сейчас?

Я объяснила. Он сразу сказал:

— Не езжайте дальше. Выходите на ближайшей станции и возвращайтесь в большой город. Я встречу вас вечером на вокзале. Мирон Миронович уже в больнице. Утром ему стало плохо. У нас подготовлены материалы, но нужны вы. И часы.

Я вышла на станции, купила обратный билет и сорок минут сидела в холодном зале ожидания, держа сумку на коленях так крепко, будто внутри было не письмо, а моё сердце. Потом позвонила Андрею. Сначала хотела ничего не говорить, но голос подвёл.

— Сынок, меня обвинили в краже. Но это неправда. Всё сложнее. Я возвращаюсь в город, нужно помочь полиции.

Он испугался, начал задавать вопросы. Я сказала только главное: жива, не виновата, позже объясню. Андрей долго молчал, потом тихо произнёс:

— Мам, я тебя люблю. Что бы ни случилось, я на твоей стороне.

Эти слова дали мне силы.

На вокзале меня встретил Роман Мирославович Савчук. Ему было около пятидесяти пяти. Седина на висках, дорогое пальто, внимательный взгляд человека, который привык слушать и не тратить слов зря. Мы сразу поехали в его офис в старом районе города.

Там он показал мне материалы, которые Мирон Миронович собирал восемь месяцев. Записи разговоров Лидии с Арсеном. На одной она говорила ему, что осталось недолго, что скоро они будут вместе. Были фотографии из заграничного курортного города: Лидия и Арсен сидят в ресторане, держатся за руки, смотрят друг на друга так, как жена не должна смотреть на чужого мужчину. Были медицинские документы: анализы крови Мирона Мироновича, где уровень таллия повторялся раз за разом. Были заключения по образцам еды и тех самых добавок.

Я сидела, слушала, смотрела на бумаги и чувствовала, как меня тошнит от осознания. Всё это происходило рядом со мной. В моих кастрюлях, на моей кухне, в доме, где я знала каждую полку.

— С вашими показаниями дело станет крепким, — сказал Савчук. — Мирон Миронович жив. Он в большой городской больнице, в интенсивной палате. Состояние тяжёлое, но врачи начали лечение. Есть антидот, специальный препарат, который помогает выводить таллий. Шансы хорошие, если организм выдержит.

— Я хочу его увидеть, — сказала я…