После десяти лет разлуки я ехал к сыну, но продавщица цветов попросила меня задержаться на сорок минут

Мне хотелось что-нибудь сказать. Не получилось: в горле был знакомый холод — тот, что приходил тридцать лет вместе с новостями о пожарах. Сто сорок спасённых человек. А я все тридцать лет в глубине души подозревал Григория и даже теперь не был до конца уверен в его невиновности.

Василий до этого не обращался ко мне весь вечер. Он сидел прямо, положив на скатерть большие тёмные руки в мелких шрамах. Эти руки полвека натягивали стальные струны.

— Есть вещь, которую любой настройщик знает, судья, — заговорил он, глядя на ладони. — Перетянутая струна поначалу звучит чисто, громко. Слушают, хвалят: хороша! А она от боли звенит. Потом возьмёт и лопнет среди концерта. — Он помолчал. — В твоём пианино такая была, в середине. Подтяну — строй уходит. Опять подтяну — опять уходит. Наташа спросила, что случилось со струной. Я объяснил: много лет её тянули, а отпустить ни разу не дали. Она засмеялась: «Василий, ведь ты сейчас не о струне говоришь».

До конца вечера он больше ничего не добавил. Я посмотрел на свои пальцы с вмятинами от ручки, которую держал тридцать восемь лет. Василий тоже разглядывал их; казалось, замечал то, чего я сам не видел.

Кирилл потянул меня за рукав.

— Дедушка, хочешь подарок от меня? День рождения мой, зато подарок будет твой.

За столом впервые за вечер засмеялись. Даже Аркадий хмыкнул.

В углу под вышитой салфеткой стояло что-то высокое. Кирилл подошёл, сдёрнул её — и я увидел чёрное пианино с подсвечниками и сколом слева. Не помню, как встал и дошёл до него. Помню ладонь на крышке, привычно липковатый лак. Возле петли сохранилась маленькая царапина в форме буквы Н.

Сорок лет назад, поднимая инструмент с грузчиками на третий этаж, я задел крышку ременной пряжкой. Наташа провела тогда пальцем по следу и сказала:

— Ну вот, теперь оно подписано. Моё.

— Бабушка привезла его, когда мне пять исполнилось, — объяснил Кирилл. — Говорила, у меня руки музыканта. А дед Василий настроил.

Он положил толстую книгу на табуретку, уселся сверху, поправил очки и оглянулся через плечо.

— «Сыграй дедушке, если он когда-нибудь придёт», — такую просьбу оставила мне бабушка. Сказала, песня ваша. Я её три года учил. Только в середине бывает, что собьюсь.

Кирилл начал играть вальс «Осенний сон». Его мелодия звучала с баяна на нашей с Наташей свадьбе: шёл 1986 год, праздновали в столовой машиностроительного завода. Танцуя с ней, я наступал ей на ноги; в ответ раздавался её смех.

— Ничего, Вадим, научишься. У нас вся жизнь впереди.

Я не научился. За тридцать восемь лет мы ни разу больше не танцевали: мне было некогда. Она играла этот вальс вечерами, когда считала, что я уснул. Тихо. С левой педалью. Я лежал в спальне, слушал и не выходил к ней.

В середине Кирилл сбился, покраснел, вернулся к тому же такту и довёл музыку до конца. Стал слышен дождь по жестяному подоконнику.

Я плакал возле пианино. В свои шестьдесят шесть лет, в тёмном костюме, перед цыганской семьёй, сыном, невесткой — впервые за всю жизнь на людях. Даже лица не вытирал.

Обернувшись на табуретке, Кирилл испугался.

— Я плохо сыграл?

Я встал перед ним на колени, чтобы наши лица оказались на одной высоте, взял его руки. Длинные пальцы, широкая ладонь — Наташины руки.

— Лучше всех на свете ты сыграл.

— Даже лучше бабушки? — спросил он, подумав.

— Она бы тобой гордилась.

Кирилл серьёзно кивнул и обнял меня за шею.

Поднявшись, я увидел рядом Галину. Она смотрела на пианино.

— Под конец она уже не верила, — сказала Галина тихо. — В последний год. Сидела как-то в четверг на этом диване, слушала Кирилла и заплакала. Я спросила: «Нат, что с тобой?» Она мне: «Он не придёт, Галина. Тридцать лет прошло в ожидании, что он выйдет из спальни. Он не выйдет».

На диване лежал вытертый плед, подушка была продавлена.

— Значит, написать мне она Кириллу велела?

— Нет. Оставила на бумажке твой адрес. Сказала, сам решишь, когда будешь готов. Он два года думал. Потом решился.

Кирилл, услышав своё имя, поднял голову…