Решила выбросить вещи, за которые цеплялся бывший муж. Деталь на полу прихожей, заставившая ее побледнеть
«Прихожая и коридор, метров шесть».
Девушка посчитала, выдала банку и валик, и Ева поехала домой красить стены. Красила два вечера. Первый раз в жизни делала это сама: раньше за любой ремонт отвечал Геннадий, точнее, отвечал тем, что откладывал его до бесконечности.
Ева заляпала краской старые джинсы, испачкала лоб, один раз наступила в поддон и оставила бежевый след на полу. Но когда закончила, стояла в прихожей и смотрела на свежие стены, и что-то внутри отпустило еще на один оборот, как гайку, которую медленно откручивают. Потом наступила очередь кухни.
Не ремонт, просто порядок. Ева вытащила из верхнего шкафа стопку старых тарелок, которые Геннадий притащил от своей матери и не разрешал выбрасывать: «Это память, не трогай». Тарелки были тяжелые, с коричневой каемкой, одна с трещиной.
Ева аккуратно сложила их в коробку и отнесла в подъезд, поставила на подоконник между этажами — как делают, когда вещь еще годная, но больше не нужна. К вечеру коробка исчезла. Кто-то забрал, и хорошо.
Она начала звонить людям. Не сразу, постепенно. Сначала Тамаре, бывшей коллеге, с которой они когда-то дружили, но потом Геннадий стал ворчать: «Опять твоя Тамара, вечно вы трещите по три часа».
Ева стала звонить реже, потом совсем перестала. Тамара не обиделась: она сама прошла через развод пять лет назад и все понимала. Когда Ева позвонила и сказала: «Тома, привет, это я, давно не общались», Тамара рассмеялась и ответила: «Ну наконец-то! Давай в субботу в кафе, я угощаю».
Они встретились в маленькой кофейне на углу, где пахло корицей и ванилью, и просидели три часа. Ева рассказала все: про дорожку, про ключи, про квартиру 47, про суд. Тамара слушала, качала головой, подливала себе кофе и ни разу не сказала «я же говорила».
Вместо этого сказала: «Знаешь, что самое главное? Ты не сломалась. Ты могла сесть и плакать, а ты пошла и разобралась».
«Я и плакала, — призналась Ева. — Один раз. Ночью, после того, как вернулась из той квартиры. Но потом как-то все прошло».
«»Как-то все прошло» — это и есть сила, — сказала Тамара. — Не надо думать, что сильные не плачут. Сильные плачут, а наутро едут к юристу». Ева улыбнулась.
Первый раз за много недель по-настоящему, не из вежливости и не через силу. Потом позвонила Настя. Обычный субботний звонок, но в этот раз Ева не стала отшучиваться и говорить, что все хорошо.
Рассказала дочери про суд: коротко, без подробностей, но честно. «Мам, — сказала Настя после паузы, — я так злюсь на него. Просто так злюсь, что не могу».
«Не надо злиться, — ответила Ева. — Это его жизнь, его выбор. Мы теперь отдельно». — «Но он же тебя обманывал столько лет». — «Да, но я больше не обманываюсь, и это важнее».
Настя помолчала, потом сказала: «Мам, я приеду на следующие выходные. Хочу тебя обнять. Приезжай, я котлеты сделаю».
«Твои котлеты — это серьезный аргумент». Они обе рассмеялись, и Ева почувствовала, как внутри что-то потеплело — не резко, а медленно, как остывшая батарея, в которую наконец пустили горячую воду. Шли недели…
