Родственники просили пожалеть виновного, пока не поняли, чем обернётся их молчание

Грише восемнадцать лет. Это уже не службы по делам несовершеннолетних. Это уже другая статья.

Это уже другой разговор. Валентина Ивановна, стоявшая в дверях, это тоже поняла. Я видела, как изменилось ее лицо.

От ненависти ко мне до чего-то другого. Нераскаянье. До страха.

До понимания, что что-то непоправимо переломилось. И не сейчас, а давно. И она это проглядела.

Наталья кричала что-то в подъезде. Полицейский попросил ее спокойно и непреклонно. «Гражданка, успокойтесь, пожалуйста.

Вы мешаете работе». Дмитрий взял меня за руку. Просто взял и не отпускал.

Мы шли за носилками вниз по лестнице. Он держал мою руку, и я чувствовала, что пальцы у него холодные. У меня, наверное, тоже.

В машине скорой, сидя рядом с носилками, держа руку сына, Артем был в сознании, смотрел на меня мутновато. Я услышала, как завибрировал телефон Дмитрия. Он достал, посмотрел на экран.

Свекровь. Он смотрел на экран несколько секунд. Потом сбросил.

Телефон завибрировал снова. Он снова сбросил. Убрал телефон в карман.

В больнице врач осматривал Артема долго. Потом вышел к нам в коридор. Сказал.

Сотрясение головного мозга подтверждено. Два пальца на левой руке — закрытый перелом.

Ломал руками. Защищался. Рассечение надбровной дуги.

Гематома затылочной области. Пауза. Еще бы немного, и мы говорили бы о более серьезной травме черепа.

Кто это сделал? Дмитрий ответил без паузы. Без колебания. Ровно как читают по бумаге.

Племянник. 18 лет. Полиция уже занимается.

Врач кивнул. Записал. Я стояла рядом с мужем в больничном коридоре.

Под белыми лампами, в запахе хлорки и казенного линолеума и думала. Это еще не конец. Это только начало того, что будет дальше.

Следствие. Суд. Давление семьи.

Телефонные звонки. Слезы и обвинения. Но я также думала.

Мой сын живой. И в следующий раз не будет следующего раза. Этого было достаточно, чтобы стоять прямо.

Артема положили в детское неврологическое. Палата на двоих. Второй пациент.

Мальчик лет 12 с какой-то спортивной травмой. Лежал тихо. Читал.

Артем занял кровать у окна. В первый вечер почти не говорил. Отвечал на вопросы врачей односложно.

Смотрел в потолок. Иногда закрывал глаза. Я сидела рядом и не требовала разговора.

Просто была рядом. Дмитрий ушел, только когда его попросила медсестра. В палате не предусматривалось ночевать обоим родителям.

Он ушел, но не домой. Я это знала. Он написал мне в половине одиннадцатого.

Сижу в машине у больницы. Не могу уехать. Я написала.

Езжай домой. Завтра с утра. Он не ответил.

Приехал утром в восемь. С кофе для меня, небритый, с темными кругами. Значит, все-таки ночевал в машине.

Я не стала ничего говорить. Взяла кофе. Мы зашли в палату вместе.

На второй день у Артема стало чуть лучше. Тошнота от сотрясения отпустила немного. Он поел.

Посмотрел в телефон. Пальцы на левой руке были в лангете. Хирург сказал, что перелом несложный.

Срастется через четыре недели. Но нужно беречь. Артем смотрел на лангету, как будто видел ее впервые каждые несколько минут.

Поднимал руку, смотрел, опускал. «Тема», — сказала я тихо, когда Дмитрий вышел поговорить с врачом. «Ты не обязан рассказывать мне все сразу.

Но я хочу, чтобы ты знал. То, что ты говоришь, становится показаниями. К нам придут из полиции, когда ты будешь готов.

И чем точнее ты вспомнишь, тем лучше». Он посмотрел на меня. «Ты уже звонила в полицию раньше, мам, когда я рассказал тебе про синяки?» «Нет».

«Почему?» Я подумала. «Стоит ли говорить правду?» Решила. «Стоит.

Ему четырнадцать лет. Он заслуживает правды». «Потому что боялась.

Не за себя. Боялась сломать семью и оказаться виноватой в этом». Он помолчал…