Ровно через год после гибели дочери отец получил сообщение с её номера: «Папа, помоги»

Роман несколько минут ходил по кабинету. Микрофон передавал быстрые шаги, скрип кресла и хлопки выдвигаемых ящиков. Потом он остановился и набрал внутренний номер третьего блока.

— Максим, немедленно иди к сорок второй, — приказал он. — Подготовь пациентку к перевозке. Введи такую дозу, чтобы она не очнулась по дороге. Через двадцать минут будет машина.

Санитар ответил не сразу. Его голос дрожал.

— Но у неё падало давление. Повторная инъекция может…

— Делай, что сказано! — рявкнул Роман. — Отключи капельницу, собери карту и никого не впускай. Перевод оформим потом.

Тарас вскочил, едва не опрокинув стул. Назар побледнел и посмотрел на меня. Самого страшного признания мы добились не вопросами, а паникой зятя: он распорядился тайно вывезти женщину без документов и приказал ввести опасное количество лекарства.

Я позвонил Максиму по запасному номеру. Он шепнул, что заперся в подсобке и не собирается выполнять приказ, но охрана уже получила команду готовить служебный выезд. Если Роман поднимется в блок лично, санитар не сможет остановить его.

Майор Коваль находился с оперативной группой в нескольких минутах от центра. Постановления были подписаны, однако официальному въезду мешали закрытые ворота и частная охрана. Тарас передал ему запись последнего разговора. Коваль воспринял её не как готовое судебное доказательство, а как сигнал непосредственной угрозы жизни: теперь любое промедление становилось опасным.

— Выдвигаемся, — сказал я, надевая куртку.

Тарас проверил связь и напомнил, что действовать будет полиция. Наша задача — показать маршрут и помочь найти палату. Я понимал это разумом, хотя внутри всё требовало оказаться рядом с Лесей раньше любого врача и охранника.

Мы вышли из подвала. Дорога к центру была мокрой, шины срывали воду с асфальта, дворники едва успевали очищать стекло. Тарас держал связь с Ковалем, сообщая расположение служебного входа, магнитных дверей и постов.

Максим прислал короткое сообщение: «Он едет наверх». Затем связь оборвалась.

Я видел перед собой только полузакрытые глаза Леси. Если Роман доберётся до неё раньше, ему достаточно одной инъекции, чтобы превратить год преступления в «осложнение тяжёлого состояния». Он знал, какие дозы оставляют минимум следов и какие документы подготовить задним числом.

Впереди показались огни оперативных машин. Они шли без сирен, чтобы не дать охране времени закрыть внутренние секции. Лишь у поворота к территории Коваль приказал включить сигналы и одновременно перекрыть оба выезда.

Резкий вой разорвал тишину частного посёлка. Два микроавтобуса остановились у ворот, ещё одна машина перекрыла служебную дорогу. Охранники сначала пытались выяснять полномочия, но увидели документы и вооружённую тактическую группу.

Ворота открылись не сразу. Один из сотрудников центра потянулся к кнопке блокировки, однако полицейский удержал его руку и потребовал отойти от пульта. В здании включилась тревога, по коридорам забегал персонал.

Я вышел из внедорожника ещё до полной остановки. Тот самый охранник, который накануне жалел «сломленного старика», теперь стоял у стеклянных дверей с поднятыми руками. В его взгляде было недоумение: человек с тростью исчез, перед ним снова был тот, кем я являлся до своей роли.

Коваль коротко кивнул и велел мне показать путь в административное крыло, но держаться позади группы. Оперативники разделились: часть направилась к третьему блоку, остальные — к кабинету и серверной. Независимые медики шли следом с оборудованием для помощи Лесе.

Я быстро провёл группу по лестнице и отступил за первых оперативников. Белые коридоры больше не казались неприступными: двери открывали по постановлению, охрану отстраняли, камеры записывали собственное поражение. В конце прохода виднелся кабинет Романа.

За дубовой дверью раздался металлический звон. Роман открывал сейф. Коваль сам взялся за ручку, двое оперативников заняли позиции по сторонам, а мы с Тарасом остались у них за спиной. До встречи, к которой я готовился с момента сообщения, оставалось одно движение…