Ровно через год после гибели дочери отец получил сообщение с её номера: «Папа, помоги»
Коваль распахнул дверь. Оперативники вошли первыми и взяли под контроль стол, сейф и выход. Роман стоял возле открытого сейфа и бросал в спортивную сумку пачки наличных, носители данных и документы. Халат был расстёгнут, галстук съехал набок, волосы растрепались — от безупречного главного врача осталась лишь внешняя оболочка.
Услышав приказ не двигаться, он резко обернулся. Рука дёрнулась к ящику стола, но остановилась при виде оружия полицейских. Затем Роман заметил меня за плечом Коваля. Несколько секунд зять не мог совместить вчерашнего немощного просителя с человеком, который теперь стоял перед ним прямо.
— Ты, — прохрипел он. — Это сделал ты.
Когда оперативники перекрыли ему путь к столу и сейфу, Коваль позволил мне войти. Дверь осталась открытой.
— Доброе утро, Роман. Мы ведь собирались оформлять мою доверенность. Почему ты складываешь вещи?
Его взгляд метнулся к ноутбуку, затем к нижней стороне стола. Понимание пришло сразу. Он покачнулся, опёрся ладонью о столешницу и уставился на меня с ненавистью.
— Вы незаконно проникли в частную клинику и украли данные пациентов. Я добьюсь, чтобы ты остаток жизни провёл за решёткой. Ты старый, грязный…
Коваль не дал ему закончить, представился и показал постановление. Двое оперативников держали Романа под контролем.
— Роман Игоревич Черненко, вы задержаны по подозрению в крупном мошенничестве, подделке документов и незаконном лишении человека свободы. Отойдите от сейфа и держите руки на виду.
Зять мгновенно попытался вернуть прежний тон. Он выпрямился, поправил халат и заявил, что является врачом, а в здании находятся тяжёлые пациенты. По его словам, всё происходящее представляло опасный произвол, который лучшие адвокаты превратят в громкий скандал.
— Твои адвокаты отказались от тебя, — сказал я. — Счета заблокированы, Дорошенко рассказал о подписи, а настоящий журнал назначений сейчас изымают.
С каждым перечисленным фактом лицо Романа становилось серее. Он отступал, пока не упёрся спиной в стену. Высокий, уверенный человек, привыкший смотреть на меня сверху, вдруг показался маленьким.
Я шагнул вперёд, но Коваль удержал меня за плечо.
— Где Леся?
— Ваша дочь больна, — выпалил он. — Я спасал её от самой себя. У неё тяжёлое расстройство, она не отвечает за слова.
— Ты объявил её мёртвой, переоформил имущество и держал под препаратами. А несколько минут назад приказал тайно вывезти. Коваль уже слышал твой приказ.
Паника в его глазах сменилась злобой.
— Она всё равно подписала. Никто не заставлял. А если бы не я, она давно…
Я сжал кулаки и остался на месте. Вся сдерживаемая ярость поднялась во мне, но голос остался тихим.
— Где моя дочь?
Зять попытался отступить, но упёрся в стену и повторил, что Леся находится в третьем блоке. Коваль дал знак оперативникам.
Оперативники завели руки задержанного за спину и защёлкнули наручники. Металлический щелчок прозвучал буднично, но для меня он означал, что Роман впервые за год не сможет подойти к дочери без разрешения.
Из коридора донёсся голос одного из полицейских: закрытое крыло найдено, однако дверь палаты сорок два открыта, а персонал пытается отсоединить систему. Коваль кивнул в сторону коридора, и я побежал к дочери.
Позади Роман кричал о врачебной тайне, незаконном обыске и своих связях. Его голос быстро удалялся. Впереди оставалась Леся, и всё, ради чего я играл, лгал и терпел, решалось в нескольких коридорах отсюда…
