Старик занял место смотрящего в пресс-хате и отказался подчиняться

— Своего здесь у тебя нет. Всё общее. Наше. Доходит?

Ответа не последовало. Старик не оправдывался и не пытался понравиться, не искал сочувствия по углам. Он даже не выглядел упрямцем, решившим поспорить: застыл, точно вкопанный столб, будто прежде ему доводилось видеть сцены и похуже. Именно это раздражало сильнее. От терпилы ждали другой реакции — торопливых объяснений, заискивания, испуганных взглядов.

Мелкий прыщавый Жук подскочил к Волку. Ему хотелось первым выслужиться.

— Дай я растолкую ему по-быстрому. Чего он встал, будто его ничего не касается?

Короткого движения Волка оказалось достаточно. Хата сразу пришла в движение: те, кто хотел получше рассмотреть унижение новичка, подтянулись ближе. Другие отвернулись к стенам, словно происходящее их не касалось, но продолжали ловить каждый звук. Под кем-то протяжно скрипнула шконка. В углу человек сжался и слабо застонал ещё до того, как Жук успел прикоснуться к старику. Никто не попросил остановиться: здесь даже нежелание смотреть не означало готовности вмешаться.

Он ткнул старика пальцем в грудь.

— На экскурсию приехал? Тут по масти спрашивают. Ты кто такой? Понимаешь вообще, куда тебя завели?

Старик сперва посмотрел на чужой палец, потом — на лицо Жука.

— Руку убери.

Жук нажал сильнее и осклабился.

— А оставлю — что тогда? Реветь начнёшь? Или штаны испачкаешь?

Хата отозвалась глумливым смехом. Старик отступил, освободившись от пальца. Ни замаха, ни окрика — один шаг. Но Волк уловил, насколько точно тот был сделан: старик не споткнулся, не отшатнулся, а переместился, сохранив равновесие. Смотрящий замечал такие мелочи; иначе долго на своей шконке не пролежал бы.

— Ну хорошо, — растянул он слова. — Гордость у дедушки есть. Найдём другой подход. Хриплый.

Тот ухмыльнулся и полез под матрас. Вынул мятую алюминиевую кружку, какие держали для чая и кипятка. Сейчас внутри плескалось что-то мутное. Кислый запах позволял заподозрить вчерашнюю заварку, но мог означать и кое-что похуже.

— Держи, за знакомство глотни, — предложил Хриплый. — Порядок у нас такой: выпил — свой. Откажешься — значит…

Он оставил конец фразы несказанным. В пресс-хате в этом не было нужды: каждый понимал, что обещает такая пауза. Старик перевёл взгляд с кружки на того, кто протягивал её.

— Пить не буду.

Хриплый закашлялся, а потом рассмеялся тем же надорванным хрипом.

— Бережётся! О здоровье беспокоится, дедуля. Только здесь оно уже не твоё. Понадобится — отнимут.

Кружка перешла к Волку. Он встал вплотную к старику; горячее дыхание пахло махоркой. Говорил смотрящий почти ласково, и от этого угроза не становилась меньше.

— Больше повторять не стану. Договоримся по-человечески или за тебя по-нашему возьмутся?

Старик поднял глаза. В них не было ни мольбы, ни паники; казалось, он давно знал, насколько люди бывают грязны, но принимать это как должное не собирался.

— По-человечески давай. Если ещё осталось у вас человеческое.

Волк улыбнулся без всякого веселья. Слово «осталось» прозвучало так, будто человеческое здесь было залежалым товаром, которому старик прикидывал цену.

— Закончили. Пора учить. Жук, Рубец, держите его. Хриплый, вещи забери. Объясним дедушке, где он оказался.

Первым взялся Рубец — жилистый, сильный. Схватил за плечо и потянул; Жук вцепился в рукав. Старик не дёрнулся. Позволил вести себя, словно хотел узнать, на что ещё они решатся. Его направили к табурету посреди хаты, где свет падал ярче и каждый мог видеть происходящее. Это место предназначалось для показательной расправы: у новичка там старались выбить не силы, а саму волю сопротивляться.

В углу послышались тихие рыдания, голос был тоненький, почти детский.

— Пасть закрой, сволочь, а то после него пойдёшь! — немедленно шикнули откуда-то.

В табачном дыму стоял запах пота. Страх пах отдельно — кисло, как молоко, надолго забытое в тепле. Хриплый тем временем развязал тряпку. В узелке оказались хлеб, два сухих печенья, маленькая иконка, завёрнутая в бумагу, дешёвые сигареты и тонкая книжечка без обложки, затёртая от долгого употребления. Иконку он поднял двумя пальцами, брезгливо отставив её от себя.

— Погляди, Волк! Верующий к нам пожаловал. С Богом пришёл. Ну, сейчас увидим, как тот за него вступится.

Шныри снова засмеялись; кто-то сплюнул на пол. Волк не отвёл глаз от старика даже ради иконки.

— Ботинки долой. Куртку тоже. Прописывать тебя будем, чтобы место своё запомнил…