Судьба целой деревни оказалась в руках одного МУЖЧИНЫ. ДЕЗЕРТИР стал её последней НАДЕЖДОЙ на будущее…

Самые наблюдательные заметили несостыковки. Иван уклонялся от разговоров о войне, путался в биографии и вздрагивал при упоминании проверок. Правду им раскрывали постепенно. Евдокия отбирала тех, кому доверяла: молодых вдов, незамужних женщин старше двадцати и всех, кто ясно понимал, что обычной семьи в их положении можно не дождаться никогда.

К весне во внутреннем круге оказалось тридцать восемь человек. Их тайно собрали в конторе хозяйства и сообщили настоящее имя Ивана Корнилова, его положение и предназначение. Председательница сказала прямо: они укрывают дезертира, но именно он может дать деревне новое поколение. Согласившимся обещали возможность родить. От остальных требовали молчания; донос расценивался как угроза всем детям, которые ещё даже не появились.

Реакция оказалась мучительной. Кто-то плакал, кто-то соглашался с каменным лицом. Три женщины назвали замысел позором и отказались участвовать. Покинуть деревню зимой они всё равно не могли, поэтому отгородились от остальных и старались не встречаться с Иваном. Одна из них, бывшая учительница Клавдия Петровна, через месяц покончила с собой в собственном сарае. Для посторонних её смерть объяснили горем по погибшему мужу.

После этого Евдокия окончательно превратила замысел в систему. Она составила график, учитывая возраст, здоровье и циклы участниц. Ивану выделили пустовавшую избу в центре деревни. По вечерам туда приходили женщины, утром дежурная приносила еду, убирала и спрашивала, что ему требуется. Снаружи всё напоминало особую заботу, но её истинной причиной была зависимость будущего деревни от его здоровья.

Дом прежде принадлежал семье, лишившейся имущества много лет назад, и с тех пор пустовал. Теперь он стал самым важным и одновременно самым тревожным местом деревни. Днём мимо него проходили, стараясь не смотреть на окна; вечером каждая участница знала, кто должен переступить порог. Расписание хранилось у Евдокии и воспринималось как распоряжение, которое нельзя обсуждать.

Для женщин оно означало возможность, которую обычная жизнь уже не обещала, но вместе с тем требовало отказаться от привычного представления о близости. Для Ивана оно было прямым приказом, подкреплённым угрозой выдачи. Он не мог выбрать женщину, привязаться к одной из них или отказаться от очередной встречи. Любое личное чувство нарушало бы расчёт председательницы.

Поначалу каждая встреча давалась тяжело. Неловкость и стыд испытывали обе стороны. Женщины понимали, что участвуют в том, что ещё недавно сочли бы недопустимым; Иван осознавал, что не может выбирать ни посетительницу, ни время, ни собственный отказ. Через несколько недель повторяемость притупила чувства. График стал такой же частью хозяйственного распорядка, как работы в поле или уход за скотом.

Если Иван заболевал или жаловался на усталость, Евдокия напоминала о плане. Его желания не входили в расчёт. Он получил тепло и еду, но жил под постоянной угрозой разоблачения. Любая попытка выйти за пределы деревни могла закончиться арестом, а открытое неповиновение — доносом тех, кто его прятал. Незаметно для себя спасённый превратился в заложника.

Каждое утро он видел новую дежурную, которая приносила лучший завтрак, штопала одежду и проверяла, не простудился ли он. Эта забота могла показаться нежностью, если не знать её назначения. Женщины следили за состоянием Ивана так же внимательно, как за семенами перед посевом или скотом перед зимой. Его здоровье было общим имуществом, и потому личного пространства почти не осталось…