Судьба целой деревни оказалась в руках одного МУЖЧИНЫ. ДЕЗЕРТИР стал её последней НАДЕЖДОЙ на будущее…
Постепенно мучительная неловкость сменилась деловой привычкой. Встречи перестали обсуждать даже шёпотом, словно молчание делало происходящее менее тяжёлым. Евдокия называла это дисциплиной, а Иван воспринимал как медленное исчезновение самого себя. Он ещё сохранял имя и отдельный дом, но его дни уже определялись чужой необходимостью.
Первые беременности объявили летом. Три женщины почти одновременно сообщили новость, и деревня встретила её как победу. Ради праздника забили последнюю свинью, достали самогон, плакали и обнимались. Будущее, прежде существовавшее только в речах Евдокии, теперь стало видимым. Для многих это оправдывало и ложь, и унижение, и страх.
Однако вместе с радостью появилась ревность. Те, кому не удалось забеременеть, начали подозревать, что председательница даёт приближённым больше времени или выбирает для них лучшие дни. Ссоры вспыхивали у колодца, во дворах и даже во время общей работы. Однажды двух женщин пришлось растаскивать всей деревней: они дрались, цепляясь за волосы и выкрикивая обвинения друг другу и Евдокии.
Председательница отвечала на раздоры единственным способом, который считала действенным. Нарушительниц она на месяц исключала из графика. Такое наказание пугало сильнее любой общественной работы. В деревне быстро сложилась новая иерархия: забеременевшие и уже родившие получали больше уважения, лучшие участки и дополнительную пищу для детей; женщины, которым не везло, чувствовали себя ненужными.
Отчаяние порождало жестокие слухи. Аксинью Фёдоровну подозревали в том, что она пыталась навредить беременной сопернице, подмешав в пищу опасную примесь. Доказательств не нашли, однако после этого с ней почти перестали разговаривать. Система, придуманная ради продолжения жизни, с первых месяцев начала сталкивать женщин между собой и делить их на удачливых и обречённых.
Снаружи деревня оставалась обычной: те же огороды, поля, скотный двор и тяжёлая послевоенная работа. Внутри она жила по законам закрытой общины. Женщины пахали, сеяли, ремонтировали дома, руководили и наказывали. Ивана почти освободили от тяжёлого труда, разрешая лишь изредка помочь с деревом или крупной поломкой. Его берегли не из любви, а как незаменимый ресурс.
Тайна требовала всё новых выдумок. Детям заранее решили говорить, что их отцы не вернулись с войны, а Иван Григорьевич приходится всем добрым дядей. Каждая новая ложь должна была поддерживать предыдущую. Никто не обсуждал, что произойдёт, когда дети подрастут и заметят сходство. В тот момент женщины хотели лишь дождаться первых родов.
За один год старая повитуха Дарья Семёновна приняла девять младенцев — пять мальчиков и четырёх девочек. Каждое рождение праздновали, но мальчикам радовались особенно: в них видели будущих работников и доказательство того, что деревня не исчезнет. Вместе с тем почти у всех детей проявлялись черты Ивана — похожие глаза, нос, телосложение. То, что для матерей было знаком родства, для чужих могло стать уликой.
Дарье было около семидесяти, и прежде ей никогда не приходилось принимать столько родов за такой короткий срок. Она переходила из дома в дом, почти не отдыхая. Позднее повитуха говорила, что за всю жизнь не видела такого количества младенцев за один год. Девять рождений между весной и зимой превратили её работу в непрерывное дежурство, а каждое благополучное завершение деревня встречала как отдельное чудо…
