Врач опоздал на собственную свадьбу, спасая ребёнка, и у ресторана узнал, что его уже заменили

В ординаторской старшая медсестра Оксана Литвин протянула ему телефон с таким лицом, будто вручала повестку.

— Двадцать три пропущенных, Артем Миронович. Почти все от родственников невесты. Последние звонили без пауз.

Он посмотрел на экран. Сердце, только что спокойно выдержавшее четыре часа операции, неприятно дернулось.

— Если я сейчас отвечу, меня распнут прямо по громкой связи.

— Вероятно, — серьезно согласилась Оксана. — Ваш костюм я утром перевесила в дальний шкаф, подальше от капельниц и чужой крови. Галстук не гладила. У нас с утюгом давняя личная неприязнь.

Через десять минут Артем уже несся через город на старой машине, которая завелась только со второй попытки и сделала этим подвиг. Он давил на газ, ловил светофоры, прокручивал в голове объяснение и каждый раз возвращался к одной фразе: «Пятилетний ребенок. Разрыв печени. Срочная операция». София поймет. Должна понять. Она сама не раз говорила, что уважает его работу, что его надежность дороже ей блеска тех мужчин, которых так усердно подсовывала мать.

Раиса Павловна Левицкая три года смотрела на Артема так, будто на ее ковер занесли уличную грязь. «Бедный врач — не партия», — говорила она при каждом удобном случае, даже не пытаясь скрыть презрение. Тетка Люба Ковтун охотно кивала, наслаждаясь чужим унижением, как десертом. А где-то рядом всегда маячил Роман Гнатюк — обеспеченный, удобный, гладко причесанный и одобренный всеми, кроме самой жизни.

Артем терпел. Он верил не им, а Софии. Верил ее руке в своей, ее тихим обещаниям, ее словам: «Не слушай маму, я сама решу». Теперь, приближаясь к ресторану, он держался за эту веру, как за поручень в темноте…